«Преступление и наказание» – это не богословский трактат, сударь мой, это бухгалтерская книга, написанная кровью, где на одной странице – чудовищный дебет нищеты, а на другой – отчаянная попытка закрыть его одним кровавым кредитом.
Давайте же отложим в сторону разговоры о душе и возьмем в руки скальпель социального анализа, ибо герои этого романа – не заблудшие ангелы, а закономерные продукты своей среды, своей среды обитания, которая лепит и калечит их с неумолимостью пресса.
Начнем с главного актора этой трагедии, с господина Раскольникова. Кто он таков? Это тип, знакомый мне до боли, до мельчайших фибр его гордыни. Это молодой честолюбец из провинции, прибывший в столицу, чтобы завоевать ее, этот новый Растиньяк, снедаемый той же страстью – прорваться наверх. Но если мой парижский герой был наделен гибкостью нрава и энергией хищника, то этот петербургский бедняк наделен лишь непомерной, болезненной гордостью, которая, не находя выхода, обращается внутрь и пожирает его самого.
Прежде чем говорить о его преступлении, взглянем на его среду, на ту каморку, которую автор метко сравнивает с гробом. Это не просто жилище, это материальное воплощение его социального унижения. Сдавленные стены, желтые, облезлые обои, низкий потолок, давящий на мозг, – все это не фон, а активный участник драмы. В таком узилище не могут рождаться здоровые, широкие мысли; в нем, как плесень в сыром подвале, зарождается лишь лихорадочный бред, отчаянная теория, которая должна оправдать столь же отчаянный поступок.
А его теория о «необыкновенных людях», которым «все позволено»? Вы полагаете, это плод философских бдений? Какая ошибка! Его теория – это лишь бухгалтерия честолюбия, попытка подвести идеологический фундамент под простейшее желание: завладеть капиталом! Он видит себя Наполеоном, но Наполеону для его походов нужны были миллионы, а у Раскольникова нет и рубля, чтобы заплатить хозяйке за его гроб. Его трактат о сверхчеловеке – это всего лишь высокопарное оправдание вульгарного грабежа. Он хочет не переустроить мир, он хочет перестать быть «дрожащей тварью», то есть, переводя на язык правды, он хочет перестать быть нищим.
И само преступление! Это не бунт против мирового порядка. Это скверно подготовленная коммерческая операция по насильственному изъятию капитала. Топор – это его единственный инструмент, его стартовый капитал. Старуха-процентщица, эта мелкая, но отвратительная пиявка на теле общества, этот Гобсек в юбке, сосущий последние соки из таких же бедняков, как он, – она для него не человек, а лишь сейф с деньгами, который нужно вскрыть. Его провал – это не провал теории, а провал практики. Он – плохой делец. Он не учел сопутствующих издержек – появления Лизаветы, этого случайного свидетеля, который удваивает его пассив. Он не сумел даже воспользоваться плодами своего предприятия: жалкая горстка закладов, которую он в панике прячет под камень, так и не принеся ему ни франка, ни рубля прибыли. Его наказание – это не муки совести, а банкротство честолюбца, крах его первого и единственного делового предприятия.
А теперь взглянем на других персонажей, этих сателлитов, вращающихся вокруг трагедии Раскольникова. Каждый из них есть иллюстрация одного из ликов Власти Денег.
Возьмем господина Лужина. О, это восхитительный в своей завершенности образец нового буржуа, дельца, который облек свою скаредность в мантию современной экономической теории. Его философия о «целом кафтане», его проповедь «разумного эгоизма» – это религия лавочника, возведенная в абсолют. Он собирается жениться на Дуне не из любви, а по расчету. Это не брак, а выгоднейшая сделка: он приобретает красивую, образованную и, главное, бедную жену, которая будет вечно ему обязана и благодарна за то, что он вытащил ее из нищеты. Он инвестирует в ее благодарность. Его попытка оклеветать Соню – это не просто низость, это финансовая операция, направленная на то, чтобы унизить Раскольникова и укрепить свои позиции в качестве благодетеля.
А господин Свидригайлов! Вот он, человек, стоящий на другой ступени лестницы. Он – тот, у кого деньги есть. Он – то, чем мог бы стать Раскольников, если бы его предприятие удалось и он подавил бы в себе остатки нравственности. Свидригайлов – это человек, который уже купил все: женщин, положение, безнаказанность. Его деньги – это щит, защищающий его от закона и общественного мнения. Но что же в итоге? Пресыщение. Страшная, всепоглощающая скука, ибо когда все страсти удовлетворены, когда все можно купить, сама жизнь теряет вкус. Его разврат – это не наслаждение, а отчаянная попытка заглушить внутреннюю пустоту, найти хоть какое-то острое ощущение. Его самоубийство – это логическое завершение пути человека, для которого золото убило всякую страсть, кроме последней – страсти к небытию. Это банкротство души, достигшей предела своих желаний.
И наконец, Соня. В этой фигуре вся жестокость социального детерминизма явлена с предельной ясностью. Она – жертва, принесенная на алтарь семейного долга. Ее знаменитый «желтый билет» – это не просто документ, это вексель, который она оплачивает своим телом каждую ночь, чтобы ее пьяница-отец мог утолить свою страсть, а мачеха и ее дети не умерли с голоду. Ее тело – это единственный ликвидный актив семьи Мармеладовых. Ее вера в Бога, ее Евангелие? Сударь мой, это единственное обезболивающее, которое доступно тому, кто распят на кресте нищеты. Это необходимый наркотик, позволяющий душе не умереть там, где тело уже продано.
Таким образом, вся эта петербургская лихорадка, все эти душевные метания и философские споры – лишь дымовая завеса, за которой скрывается простая и безжалостная механика. Это мир, где годовой доход определяет твою мораль, где квадратные метры твоего жилища диктуют широту твоих мыслей, и где единственное подлинное преступление, за которое общество никогда не прощает, – это бедность. Господин Достоевский, сам того не ведая, написал не психологический роман, а самый точный и беспощадный отчет о финансовом состоянии душ, раздавленных жерновами капитала в одной из самых мрачных контор Европы, именуемой Санкт-Петербургом.