Деревня засыпала рано. В окнах гасли лампы, воздух наполнялся ночной прохладой и запахом сырой травы. Дарина шла по узкой тропинке, ощущая, как деревенская тишина смыкается над ней невидимым куполом. Сердце стучало глухо и тревожно — словно не её, словно она снова убегала от чего-то большего, чем простая деревенская тоска.
Плотина в сумерках выглядела иначе. Тёмная вода казалась густой, почти живой, а отражения тонких деревьев напоминали вытянутые пальцы, цепляющиеся за ускользающий день. Она подошла ближе, заглянула вниз — и замерла.
Из воды на неё смотрела девушка. Та же длина волос, те же черты лица. Но платье… глубокий чёрный бархат, которого у Дарины никогда не было. И улыбка — незнакомая, дерзкая, с лёгкой насмешкой, от которой по позвоночнику пробежал холодок. Дарина инстинктивно шагнула назад, и отражение качнулось, будто тоже испугалось её реакции.
Вернувшись домой, она не могла избавиться от ощущения чужого взгляда. Засыпая, Дарина чувствовала невесомое прикосновение к шее, словно капли воды стекали по коже. Просыпаясь, она не сразу понимала, где находится. В памяти всплывали отрывки странных ночей, чужие взгляды, мягкие шёпоты и тихий смех — смех, которым она никогда не смеялась.
— Интересные слухи про тебя ходят, — усмехнулся один из деревенских парней, встретив её на улице. Он смотрел прямо в глаза и улыбался с лёгкой провокацией. — Говорят, ты теперь в темноте гулять любишь?
Она смотрела на него, чувствуя, как внутри поднимается тошнотворная волна непонимания и страха. О чём он говорит? Что делает она по ночам, если это — не она?
После той встречи она всё чаще просыпалась в темноте — с влажной постелью, дрожью в пальцах и неясной уверенностью: где-то та, которой она не управляет, не помнит, продолжает жить свою чужую жизнь. Дарина перестала доверять зеркалам, глади воды, собственным жестам. Ей казалось, что кто-то смотрит изнутри, ждёт, пока она отвернётся — и делает шаг.
Однажды вечером, снова вернувшись к плотине, Дарина посмотрела в тёмную воду. Отражение уже ждало её — более отчётливое, более реальное, чем прежде. Оно протянуло руку, и она, словно по чьей-то команде, повторила движение.
— Теперь решай, — прошептало отражение.
Мгновение зависло между ними, как нить. Что-то в груди сжалось, словно не хватало воздуха. Внутри вскипало всё сразу — страх, ярость, усталость. Она не знала, что было страшнее: то, кем она стала, или то, что больше не помнит, кем была.
Дарина выдохнула, и в этом выдохе было прощание. Она вскинула руку и с размаху ударила по воде ладонью, как будто могла стереть саму возможность своего второго «я».
Всплеск, глухой и холодный, ударил по руке, пробежал по коже и распался волнами. Внутри стало пусто — но не страшно. Пустота была новой, чистой.
Она смотрела в воду. Там больше никого не было. Только она — одна. По-настоящему.
Возвращаясь домой, Дарина чувствовала, как исчезает что-то тяжёлое, прилипшее к ней неведомо когда. Ноги шли легко, дыхание было ровным, и даже тишина в деревне больше не казалась враждебной.
Ночью ей снился город — знакомые улицы, окна, свет. Но больше не было тоски. Он не звал, не держал. Он просто был. А Дарина — тоже была. Сама с собой.
И этого было достаточно.
⸻