Стояла пора межвременья, как гнилой туман над озимью. По селам, по уездным городишкам, по фабричным слободкам, копошилась, как муравьище потревоженное, Русь-то наша. Шорох шел, шепоток горький, от избы к избе, от сердца к сердцу перекатывался. Не о хлебе насущном шум стоял – хлеб-то и без шума убывал. Не о зиме лютой – зима беспросветная в душах давно поселилась. О другом тужил народ православный, о деле темном, да думе не дающим покоя.
"Беспачпортность души", – шептали старики, глядя в потухшую печь. "Бродягами ходим по своей же земле", – ворчали мужики на сходках, кулаки сжимая в карманах драных. "Чьи ж мы, в конец-то? Чьи холопы?" – выкрикивали бабы, выплескивая ушаты помоев на заледенелую грязь.
Велик был сумбур в умах. Платит мужик, платит всем куда только ни суйся, везде рука казенная, барская, олигархова тянется: то подать, то сбор, то взнос непонятный, то цена взлетит, как сокол на тетерева. А чья рука-то? Чей народ холоп? Неведомо. Десятину платим, а кому? Боярину ли невидимому, в палатах каменных за тридевять земель в заморских землях? Чиновнику ли, что из-за стола резного, как паук, ниточки дергает? Олигарху ли, что землю-матушку, как сусек, до дна выгребает?
И родилась в мужицких головах мысль, горькая, да ясная, как осиновый кол: "А не записаться ли в холопы добровольно? В крепость вечную? Да только чтоб к хозяину конкретному, чтоб знали мы, перед кым шапку ломать, кому десятину класть честным челом?"
Загудели села, как потревоженные ульи. Собрали сход. Писарь деревенский, Гаврила Пантелеич, что в юности грамоте у дьячка учился, взялся письмо составлять. Не по канцелярскому, а по совести, по-мужицки.
"Государю нашему, батюшке-президенту, – начинали скрипуче, под диктовку схода, – низко челом бьем, сироты твои, Русь вся, народ убогий... Сумление нас одолело великое. Ходим по земле, аки псы бездворные. Платим, платим, а куды гроши идут, чьи карманы полнят – покрыто мраком. Супостаты ли незримые? Бояре ли новые? Чинуши ли, что кресла теплые свои зело любят? Олигархи ли, что воздух наш золотом меряют?"
Перо Гаврилы Пантелеича скрипело, будто воз по мерзлой колее. "Уж больно тяжко в неведении, батюшка. Не знаем, чьи мы теперь холопы. А без хозяина холоп – что валенок без ноги. Пропадает. И душа не на месте. Потому и бьем челом, не гневись на глупость нашу сирую: не прикажешь ли, государь, начать запись народную в крепостное рабство добровольное?"
Тишина воцарилась в избе, только сапоги поскрипывали да вздохи тяжелые. "Да, да! – подхватили мужики. – К боярам пущай, к депутатам, к чиновникам главным, к олигархам всемогущим! К тем, кто кормится с земли нашей, чьи палаты златоверхие в столицах стоят! Кто богатеет тот и холопов своих пущай знает! Пущай каждому барину холопы приписаны будут. Чтоб знал мужик, перед кым шапку снимать, кому оброк нести, чью волю исполнять. А то нонче плати всем, а чей сам – невдомек! И холоп, и не холоп. Ни Богу свечка, ни черту кочерга. Разорвемся дык!"
"И десятину, – добавил кто-то с печи, – чтобы ясна была. Не в казну безликую, а барскую руку в бархате. Чтобы видно было, куда грош трудовой канет. А то ишь, как щука в мутной воде, кормцы наши живут..."
Дописали письмо. Скрипело перо последние строки: "Уж больно сумятно без хозяина. Без ярма-то даже... шатаемся. Определи, батюшка, срок. Когда начнется запись? Когда обретем мы господ своих явных, законных? Когда станем холопами прописанными, а не бродягами безродными на своей же земле? Ждем указа твоего милостивого, как дождя вешнего на иссохшую ниву. Сироты твои, Русь вся, народ твой убогий..."
Письмо запечатали в конверт простой, без гербов. Отнесли на почту, в уезд. Лежит оно там, меж квитанций да газет. А по Руси все гудит тот же вопрос, тоска колокольная: "Чьи ж холопы-то? Когда запись начнется? А то десятину платить неведомо кому... обидно!" И кажется, сам ветер стонет в проводах: "Хо-ло-пы... хо-ло-пы..." То ли насмешка судьбы, то ли стон последний.