Баку — любовь моей жизни. Когда я так говорю, то дети смотрят на меня с осуждением: "А как же мама?" — "Мама тоже, но только части ее! С того момента, как я ее узнал..."
А город я полюбил с детства. С первого вздоха специфического бакинского воздуха, с первого услышанного слова с непередаваемым бакинским акцентом, с первого взгляда в бездонное голубое небо над Баку.
Мне хочется так много сказать и рассказать о любимом городе. О том каким он был и каким становится. Но техническое образование не дает всего выразить в тексте, а непонимание запросов платформы на которой пишу, препятствует привлечению к теме любимого города близких по духу людей.
Поэтому, я стараюсь экспериментировать с формами подачи материала. Одна из них — Бакинские истории.
Такой, я бы сказал облегченный формат (истории не мои), вроде неплохо воспринимается Дзеном. Да и мне удобно — меньше усилий во время летнего отпуска. Остался один вопрос — насколько это приемлемо для подписчиков.
Новая серия о Мише с Завокзальной:
Наши дворы — начало всего
Бакинские дворы. В них жилась особая жизнь — без взаимных упреков и отчуждения: с ощущением общности, с соседской солидарностью, с громкими ссорами, которые заканчивались обнимашками, и с тем, как быстро всенародно возвращалось мирное согласие. Там никто не спрашивал: «А ты чей по национальности?» — просто знали: мы вместе, потому что живём рядом, потому что помним друг друга с колясок и первых шагов.
Дружба начиналась едва ли не с пеленок. Мамы вывозили детей в колясках, усаживались на скамейку — и начинался разговор. Сначала о младенцах: на кого похож, как берёт грудь, почему плачет, что делать с газиками — как будто весь секрет счастливого детства уместился в этих обсуждениях. Потом — плавно — переходили к родственникам: свекровь с её привычками, свекр с особенностями, кто что сказал, кому надо помочь, как «подтолкнуть» одну дочку к замужеству и другую — к поступлению. И, конечно, обсуждали телеведущих: что на них надето, как накрасились, причёска, «золотые» серьги и комплекты — всё выглядело как часть общей семейной мозаики. Так в этих дворах вырастали дети, чьи родители уже дружили, — дальше они сами становились друзьями.
Не было у нас какой-то искусственной границы между твоим и чужим. Если неожиданно закончилась соль, лук или хлеб — стучались в дверь, и никто не смотрел с пренебрежением. Поздними вечерами папы посылали мальчишек «за сигаретой» к соседям, а те, в свою очередь, не отказывали. На всех праздниках — от свадеб до похорон — соседи были не приглашёнными, а естественной частью события. Музыка на свадьбах играла и от Шалахо до «Семь сорок» — как у каждого в душе, так и звучало. И в радости, и в горе — дворы жили вместе.
Михаил и бакинская идентичность
А теперь — о Михаиле. Он родился в семье, где переплетались культуры и корни: мать — украинка с тюрксими примесями, отец — русский с цыганской жилкой, а жена — из смешанной русско-армянской семьи. Такого не сломить штампами. Михаил вырос в дворе, где никто не задавал вопросов «чей ты». Он просто был своим — бакинец. И Миша этим гордился.
Когда по работе его заносило в Москву, его встречали вежливой, но странной настороженностью. Задавали вопросы: «Извините, Михаил, вы русский?» А он, улыбающийся, отвечал: «Да, но я бакинец. А что?» И тут же объяснял: «У меня завокзальный акцент». Москвичи морщили лбы — как это, акцент от района? Для них всё было иначе: каждый живёт в своей квартире, о соседе за стеной, его жизни и заботах, не задумываются. Михаил рассказывал им: «Баку — это огромная интернациональная семья. Тут не спрашивают, кто по национальности. Живут рядом, помогают и гордятся своим городом». Их удивляло — человек с «непонятным» акцентом говорит о родном городе с нежной теплотой. А ведь когда-то и Москва была живой, гостеприимной, двор был социумом, а не просто домом. Это куда-то ушло — а Михаил не мог понять, как можно не чувствовать соседскую связь, не замечать, что у каждой части города был свой голос, своя интонация. Ему было нелегко объяснить это москвичам, потому что у него внутри был другой ритм жизни — звенящий перекличкой город. С запахом чая, с детским смехом, со стуком ног по лестницам, с криками «туда не лезь» и общей заботой друг о друге.
Палатка во дворе
Пришло горе. У Михаила дома умерла теща — тётя Кнарик, царствие ей небесное. Пришли родственники, соседи, друзья. Поставили палатку во дворе — не какую-то холодную «церемонную конструкцию», а ту самую, в которой всегда собирались люди, чтобы быть рядом. И не молча: вокруг вспоминали, смеялись и грустили — ведь тётя Кнарик была человеком, которого невозможно было забыть. Она всю жизнь была задором, анекдотом, одним махом делала из серого дня праздник. Во дворе звучали её фразы, ставшие своеобразными крылатыми — такие, которые знали все, и даже те, кто слышал их впервые, улыбались, будто знали продолжение.
С молодых лет и до самой пенсии она работала кассиром в гастрономе. К ней шли не только за покупками: к ней шли за теплом, за советом, за спрятанным дефицитом — кто-то знал, что у тёти Кнарик всегда «что-то есть», будь то маленькая шоколадка, недостающий сахар, или просто искреннее «как ты?» из уст, наполненных заботой. Она умела слушать и дарить — и своим решительным словом, и добрым взглядом, и даже иногда — мелкой деньгой из собственного кошелька, если понимала: «ему сейчас нужно».
Канстантин и другие истории Кнарик
Одна из любимых историй — про душное лето и «попадание в рай». Был вечер, они с дядей Вовой сидели в самодельном палисаднике у входной двери. Самовар тихо шипел, на столе — варенье из инжира, которое делали каждый год. Кнарик рассказывала, как прошёл день:
— Сегодня такой жаркий день, — начала она, — аж перед глазами бабочки черные летали, чуть ли не упала. И вот главный бухгалтер позвал меня к себе. Вай, Вовик-джан, — она, как всегда, расписывая детали, тут же перешла к кульминации, — захожу, а там… как будто в рай попала: так прохладно, так свежо! Оказывается, у нашего главбуха Рафика на окне стоит Канстантин. Вай, вай, такой большой, красивый, шумный — я просто влюбилась!
Дядя Вова приподнял бровь и спросил, недоумевая:
— Кнарик-джан, о ком ты так с любовью говоришь?
Она, не раздумывая:
— Я о Канстантине! Я в свою спальню его хочу, с ним спать буду, как в раю!
Через секунду тишину прорвал смех. Потом дядя Вова, выдыхая, поправил:
— Кондиционер, эээ… а не Канстантин! Хорошо, что сначала ты мне сказала — другой бы поверил. Кондиционер, хех!
И вот так — из одной фразы, искажения, искренней восторженности — рождалось что-то, что потом гуляло по двору, поднимая настроение, и переписывалось с одного на другое, пока не становилось почти официальной легендой двора.
Ещё одна история. Невестка Кнарик после душа зашла на кухню — волосы мокрые, распущенные, и выглядела свежо, как будто только что сошла с обложки. Кнарик, увидев её, восхищённо пропела:
— Вай, Марина-джан, какая ты красивая, прям как сувалка!
Невестка, несколько озадаченная, позвонила мужу и пожаловалась: «Ты только представь, свекровь меня обозвала каким-то словом!» Потом разобрались — а тётя Кнарик имела в виду «русалка», но её язык обводил слова по-своему, смягчая их, переламывая, и получался новый бакинский диалект комплиментов и шуток. Так из оговорок рождались меткие выражения, которые соседи охотно подхватывали, обыгрывали и пересказывали дальше — не в насмешку, а в любви.
Соседский юмор и прощание
Соседи стояли вокруг, слушая рассказы, и каждый припоминал своё. Кто-то дополнял: «А помнишь, как она сказала…», кто-то добавлял: «Ну да, и потом ещё…», — и всё это с мягким смехом, который чуть-чуть подмешивался к грусти. Юмор тёти Кнарик был тем что помогало крепиться, даже когда сердце сжималось — ведь по-настоящему близкие люди умеют смеяться вместе над теми, кого уже нет, не чтобы забыть, а чтобы сохранить живым в памяти.
— Да, — выдыхал один из старших соседей, — жалко, что тети Кнарик больше нет. Больше некому давать эти выражения, больше не будет её историй. Кто теперь скажет «сувалка» и заставит всех сначала удивиться, а потом разразиться смехом?
Соседи горевали, но и благодарили — за то, что она была. За то, что через всю жизнь носила в себе простоту и щедрость, голос и смех, и умела из малых вещей сделать праздник. В палатке говорили о грядущем: кто пойдёт первым к её близким, кто возьмёт на себя приготовить долму, кто напишет надгробие в стиле, который бы ей понравился — с оттенком шутки, не мешающей уважению.
Конец первой части.