Утро было обычным. Слегка заполированным недосыпом и привычным хором лай-миау в коридоре.
Я уже начал думать, где достать ещё одну кружку для чая, когда в кабинет зашла девушка с переноской и видом «я тут по делу, но морально готова заплакать».
— На приём к вам. Вакцинация.
— Отлично, — сказал я. — Кто у нас?
Она поставила переноску на стол. Изнутри вынырнул крупный, блестящий, очень наглый серый кот. Взгляд у него был как у дворника, которого в четыре утра разбудили и заставили выйти на субботник.
— Он не мой, — сказала девушка.
— В смысле?
— Ну… это бабушкин.
Ага. Началось.
Я достал карточку, начал заполнять. Кот по имени Эскимо (да, именно так) тихо урчал, как старый холодильник, и пытался укусить ручку.
— Он кастрирован?
— Уже. С бабушкой всё делала. Она у меня ответственная была. Даже паспорта у них были.
— У них?
— Их… пятеро. Было.
— А сейчас?
Она замолчала. Посмотрела в переноску.
— Сейчас все живы. Просто теперь они… мои.
Иногда пациенты начинают рассказывать. Не просто: «заболел ухо» или «не ест третий день», а такое — жизнь вперемешку с шерстью и наследством. И я, сколько бы дел ни было, слушаю. Потому что если человек вдруг начал рассказывать, это значит — надо.
И даже если ты ветеринар, иногда ты всё равно становишься кем-то между барменом и психотерапевтом.
— Когда бабушка умерла, — сказала она, — я поехала в квартиру… ну, знаете, всё как положено: ключи, документы, нотариус.
— Понимаю.
— Захожу, а там — пять.
— Родственников?
— Котов.
— Простите.
— А родственников нет.
Она рассказала без надрыва. Спокойно. С каким-то усталым уважением к происходящему.
— Они там жили, как в коммуналке. У каждого — своя территория. Одна на подоконнике, один — под ванной, один только по ночам выходит.
— И что вы?
— Я стояла на пороге, держала ключи и думала: «В приют? Раздать? Или просто закрыть дверь и сделать вид, что никого не было».
— Сделали вид?
— Нет. Потому что самый старый — вот он, — кивнула на Эскимо, — подошёл и сел мне на ботинок.
Я молчал. Кот уставился на меня и, кажется, понял, что речь о нём — он надулся и отвернулся.
Да, у таких есть характер. Весьма оформленный.
— Я тогда ещё подумала: может, знак.
— Знак?
— Ну, знаете, как в кино. Типа «ты должна остаться» или «ты теперь тут главная».
— А вы остались?
— Я осталась на коврике. Час. Просто стояла и смотрела, как они на меня смотрят.
— И?
— Один зашипел. Второй чихнул. А третий… потерся о дверь и ушёл.
— Это нормально.
— А четвёртый выкинул с подоконника бабушкин кактус. И вот тогда я поняла, что мы подружимся.
Кот на столе потянулся и зевнул. Я обработал холку, сделал укол. Он даже не пискнул.
— Стойкий.
— Он у бабушки был любимый.
— И теперь ваш?
— Пока не знаю. Он пока меня терпит.
Я записал в карточке: «Привит. Состояние отличное. Характер — как у инспектора ГАИ в плохой день».
А потом поднял глаза — и увидел, как она смотрит на него.
Уже не как на проблему.
Как на старого знакомого, который живёт в твоей квартире и иногда учит тебя дышать.
— Ну, — сказал я. — Значит, скоро увидимся с остальными?
— Угу. Через неделю. Но… не уверена, что они все захотят к вам.
— А я уверен, что они придут. Просто по-своему.
— А вы знаете, как это — жить в квартире с пятью кошками? — спросила она.
— Только если это не моя квартира, — честно признался я.
Она усмехнулась. Кот, которого мы только что вакцинировали, сидел на столе, как памятник себе. Лапы сложены, усы вперёд, взгляд — в вечность.
— Это как… как общежитие. Только никто не моет за собой чашки, и каждый спит, где хочет.
— И никто не платит за ЖКХ, — добавил я.
— Точно.
— Расскажете по именам?
Она засмеялась. Засмеялась впервые за весь приём — по-настоящему.
— Давайте.
— Вдруг кого-то узнаю?
— Этот — Эскимо. Старший. Бабушка говорила, что он «духовно вычищает энергетику дома». На деле — главарь банды.
— Так и выглядит.
— Потом — Лапша. Рыжая, длинная, худая, как макаронина. Подозреваю, что у неё тревожное расстройство.
— Это вы по ней или по себе поняли?
— Она прячется в стиралке, когда я говорю по телефону.
— Понял.
— Дальше идёт Тиша. Серо-белая, молчаливая, но если не насыпать еду по расписанию — может свернуть швабру.
— Характер.
— Потом Карма. Чёрная, глазищи, как у совы. Сидит на подоконнике и смотрит, как будто знает, когда я умру.
— Приятно.
— И последняя — Бусинка. Мелкая, сломанная психика, кусает за щиколотки. Я её боюсь.
Я выдохнул.
— А вы с ними живёте.
— Ага. С каждым днём всё лучше. Или просто я сдаюсь.
Она рассказала, как в первую ночь пыталась закрыть дверь в спальню — «ну, типа, личное пространство».
Через два часа Эскимо её открыл.
Лапша зашла, легла на грудь.
Тиша устроилась на подушке.
Карма сидела у двери и смотрела.
А Бусинка оцарапала занавеску и ушла в обиду.
— Я проснулась в позе звезды. Под одеялом была только я. Над одеялом — кошачья цивилизация.
— И вы сдались?
— Сдалась, когда они начали толкать миски, если я опаздываю с кормлением. Там какая-то мафия. Я теперь живу по их расписанию.
— А вы их любите? — спросил я.
— Ещё нет.
— Но и не отпустили?
— Нет.
— Почему?
— Потому что бабушка их любила.
— А бабушку?
— Конечно.
Она немного замолчала. Потом добавила:
— И, наверное, я боюсь стать человеком, который первым делом выкидывает всё бабушкино и говорит: «Теперь это моё».
— Даже если это... пятеро на хвостах?
— Даже если. Потому что иногда совесть — это не громкий голос. Это коготь по душе. Нежный, но настойчивый.
Кот на столе вдруг фыркнул.
Мы оба посмотрели на него. Он встал, потянулся и залез обратно в переноску.
— Всё. Конец исповеди, — сказала она.
— Осталось ещё четверо.
— А потом ещё квартира.
— Ну, шаг за шагом.
— Угу. Просто странно: я вроде зашла к вам прививку сделать…
— А вышли с осознанием.
— И с квитанцией.
Пока она собиралась, я отметил в карточке: «Хозяйка — новая, но не временная. Привязка идёт по-тихому».
Такие не сдаются. Ни себе, ни котам.
Через неделю она снова пришла. Без предварительной записи, в конце дня, с видом «я не выдержу ещё сутки одна с ними».
— У меня там очередной этап принятия, — сказала она вместо «здравствуйте».
— И кто у нас сегодня на приёме?
— Карма.
Я насторожился. Это та, которая «смотрит, как будто знает, когда ты умрёшь».
Карма оказалась элегантной, чёрной, с глазами, от которых становится неуютно. Не потому, что злые — нет. Просто слишком внимательные. Как будто у тебя на лбу бегущая строка с грехами.
Она не шипела. Не убегала. Просто сидела и смотрела.
На меня. На лампу. На хозяйку. Потом снова на меня.
— Знаете, — сказала она, пока я слушал сердце Кармы, — у меня теперь каждый день как семейная терапия.
— С котами?
— Ага.
— И как динамика?
— Карма явно не согласна с тем, что я теперь хозяйка. Я чувствую это всем позвоночником.
— Может, она просто слишком умна.
— Вот это меня и пугает.
Потом пришла Лапша. Рыжая, длинная, с глазами потерянного философа.
— Она боится всего, — сказала хозяйка. — Даже воды в миске.
— Может, у неё нежная душевная организация.
— Она прячется под диван, если я чихаю.
— А если вы плачете?
— Тогда приходит. Молча. И просто сидит рядом.
— Значит, понимает.
— Значит, я теперь человек, которому можно чихать только в ванной.
Тишу привезли через день.
Я сразу понял: это она руководит квартирой. Хозяйка даже не пыталась спорить.
— Если миска пуста — орёт. Если я заняла её подоконник — орёт. Если ей скучно — орёт.
— Вы пробовали объяснять?
— Она в ответ засовывает лапу в пакет с макаронами и вытаскивает одну.
— Почему одну?
— Чтобы я смотрела и знала: она может больше.
Последней была Бусинка. Мелкая, нервная, с пушистым хвостом и повадками карманной фурии.
У меня есть опыт с трудными кошками. Но Бусинка…
— Только осторожно, — предупредила хозяйка. — Она может вцепиться в пальто, если оно ей не нравится.
— А что ей не нравится?
— Всё.
Бусинка шипела на стетоскоп. На меня. На воздух. Но когда хозяйка посадила её себе на колени — та свернулась клубком и замурлыкала.
— Вот и пойми, — вздохнула она.
— Думаю, вы ей всё-таки нравитесь.
— Только не говорите это при ней. Она начнёт кусаться от смущения.
После последнего визита я закрыл карточку и на всякий случай сделал пометку: пять кошек, одна хозяйка, терапевтический процесс в стадии ремиссии.
Пока она собирала переноску, я спросил:
— А вы ремонт уже начали?
Она улыбнулась.
— Нет. Решила, что пока не начну с них, дом всё равно не будет моим. А теперь...
— Теперь?
— Теперь они разрешили мне перекрасить кухню.
Иногда пациенты лечат друг друга. Я — кошек. Кошки — людей. Люди — себя.
Иногда — не лечат, а просто помогают не сойти с ума.
Она не приходила недели три. Я уже начал думать, не сбежала ли. Такое тоже бывает: устают, пугаются, хотят вернуть себе простую жизнь без комков шерсти в тарелке и тапок в лотке.
И вот — появляется. Без переноски. В руке — пакет. В пакете — банка мёда, записка и... старая тетрадка в цветочек.
— Я не с визитом. Я с благодарностью.
— За прививки?
— За то, что не смеялись.
Я не сказал, что смеялся. В душе. Но очень уважительно.
— Бабушка оставила тетрадку. Сначала я думала — это дневник давления. А оказалось — инструкция по выживанию с кошками.
— Серьёзно?
— Очень. Там прям списки. Кто кого любит, кто чем болеет, кто какую миску признаёт.
— Методичка.
— Лучше. Вот, смотрите.
Она достала тетрадку.
На первом листе — аккуратным почерком:
«Если ты читаешь это, значит, я тебе доверяю. Даже если ты пока не понимаешь, зачем тебе эти хвосты».
Я почему-то чуть не сел. Хотя уже сидел.
— Дальше — инструкции.
«Эскимо любит, когда с ним разговаривают. Лапшу нельзя трогать после шести вечера — нервничает. Тише давай подоконник, а Карме — тишину. Бусинку просто прими. Она — как есть.»
— Я читаю, и у меня внутри всё как будто складывается. Я же их не выбирала. Но бабушка как будто знала, что я смогу.
— Знала.
— Откуда?
— Потому что вы — не та, что хотела сдать их в приют. А та, что сейчас стоит тут, с тетрадкой в руках.
Мы пили чай с её мёдом. На кухне. Да, я пустил клиента на свою территорию. Потому что иногда важно.
Она рассказывала, как теперь живёт: кто с ней спит, кто её будит, как в аптеке сказала «Для Кармы, пожалуйста, без запаха», и не заметила, как это прозвучало.
— А ремонт? — спросил я.
— А ремонт потом. Пока живу в бабушкином. Потому что оно ещё не отпустило.
— И это хорошо?
— Это честно.
Когда она уходила, я спросил:
— Вы теперь — кошатница?
— Я теперь — человек, у которого есть комната для кошек. И немного совести.
— Неплохое наследство.
— Лучше, чем квартира.
Она ушла. А я смотрел в окно и думал, что не все истории заканчиваются словами «жили долго и счастливо».
Иногда всё заканчивается — тёплой тетрадкой в цветочек и чайником, который кто-то поставил в шесть утра, чтобы успеть всех накормить.
И этого вполне достаточно, чтобы сказать:
«Живём. Мурчим».