— Немедленно подпиши отказ от наследства! — голос Маргариты был подобен грому среди ясного неба. — Ты не имеешь на него ни малейшего права.
— Боюсь, вы ошибаетесь. Очень даже имею, — спокойно возразила Анна, не отрывая взгляда от окна, за которым начинался осенний закат.
Маргарита прекрасно знала, что соседка ее покойного дяди, Николая Сергеевича Волкова, которой тот отписал свой дом и участок в подмосковном Пересвете, была права. Текст завещания, зачитанный нотариусом три дня назад, был ясен и недвусмыслен, но сдаваться эта холеная, уверенная в себе женщина не собиралась. Она сделала шаг вперед, и в воздухе повис тяжелый аромат дорогих духов.
— Послушайте, Анна… как вас по отчеству? Впрочем, неважно. Если бы дядя Коля завещал вам свою коллекцию марок или старую библиотеку — я бы слова не сказала. Но целый дом… такой особняк… — она вдруг хищно сощурилась, и ее тщательно подведенные глаза впились в собеседницу. — С какой это стати, а? Вы ему кто? Просто соседка.
Анна ничего не ответила. Честно говоря, она и сама до сих пор не могла прийти в себя от изумления. Стать единственной наследницей Николая Сергеевича, человека, которого она уважала и считала своим старшим другом, было полной неожиданностью. Но показывать свою растерянность перед его наглой племянницей ей совершенно не хотелось.
— Я его единственная кровная родственница, — продолжила Маргарита, повышая голос. — Я и мой сын Кирилл. Только мы имеем право на этот дом на Сосновой улице! Это наше родовое гнездо!
— Завещание составляла не я, — сухо отозвалась Анна. — Все вопросы на эту тему, пожалуйста, адресуйте нотариусу или… покойному.
Маргарита резко сократила дистанцию, ее лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Анны. Она прошипела, обдав ее ледяным дыханием: — Ошибаешься, милочка! Именно тебе, именно тебе я буду задавать вопросы! И поверь, они тебе не понравятся.
Анна спокойно выдержала ее взгляд. В ее серых глазах не было страха, только усталость и легкое презрение. Маргарита, не добившись желаемого эффекта, отступила на шаг и сменила тактику.
— Думаешь, так сложно доказать в суде, что старик был не в себе, когда подписывал эти бумажки? — в ее голосе зазвучали ядовитые нотки. — Он в последнее время совсем плох был, заговаривался. Я найду свидетелей.
— Если бы все было так, как вы говорите, нотариус никогда бы не заверил такой документ, — парировала Анна. — Маргарита, чего вы от меня хотите на самом деле?
— Я тебе уже сказала, — ледяным тоном процедила та. — Откажись от наследства! Добровольно. Напиши дарственную на мое имя. Это самый простой и безболезненный для тебя выход.
— А вы бы на моем месте отказались? — с легкой усмешкой спросила Анна.
— Не смей сравнивать меня с собой! — в голосе Маргариты зазвенел металл. — Я — Волкова, я его племянница! А ты — пришлая, никто, серая мышка с соседнего участка. Поматросила старика своей заботой, втерлась в доверие и вот результат!
— Если Николай Сергеевич составил завещание именно так, а не иначе, значит, у него были на то веские, очень веские причины, — холодно произнесла Анна, подчеркнув последние слова.
— Ну смотри, голубушка… — злобно проговорила Маргарита, ее лицо исказилось. — Если не откажешься от этого дома по-хорошему, тебе очень скоро станет очень плохо. Ты живешь одна, дочка твоя далеко. Всякое может случиться. Старый дом, проводка… пожар, например. Несчастный случай.
— Вечер перестает быть томным, — вздохнула Анна. — От психологического давления вы перешли к прямым угрозам. Маргарита, я не люблю конфликты, я избегаю ссор и разборок. Давайте поговорим как цивилизованные люди.
Маргарита широко распахнула глаза, словно услышала несусветную глупость. — С тобой? Разговаривать? Как с цивилизованным человеком? — она оскалилась. — С тобой, которая обчистила моего дядю, как липку, и присвоила себе мой дом? Я должна разговаривать с тобой, как с человеком?! Ну, извини… — Маргарита издала короткий, неприятный смешок. — Короче, Анечка, ты сама подписала себе приговор. Не хочешь по-хорошему — будет по-плохому. Очень по-плохому.
С этими словами она резко развернулась и, стуча каблуками по паркету, вышла из дома, с такой силой хлопнув дверью, что в серванте жалобно звякнула посуда.
С покойным соседом, Николаем Сергеевичем Волковым, Анна была знакома последние десять лет. Он, бывший профессор-историк столичного вуза, переехал в Пересвет после смерти родителей, в их старый, еще дореволюционной постройки, дом. Анна, к тому моменту уже несколько лет как разведенная и недавно похоронившая собственную мать, жила в небольшом доме по соседству. Она помогла одинокому профессору с организацией похорон его родителей, и тот был ей искренне благодарен.
Так началась их дружба. Их сближало одиночество и общая любовь к книгам и тихим вечерам. Анна, выросшая без отца, видела в интеллигентном, мудром Волкове некую отцовскую фигуру. А он, бездетный вдовец, относился к ней с теплой, отеческой нежностью. Они часто пили чай на его резной веранде, обсуждая историю, литературу или просто делясь новостями.
Николая Сергеевича не стало внезапно. Очередной сердечный приступ, случившийся поздно вечером. Он умер на руках у своего старого друга, Дмитрия Павловича Соколова, который заехал его проведать. Кстати, незадолго до смерти, словно предчувствуя, Николай Сергеевич, познакомив их, сказал Анне: — Анечка, если со мной что-то случится, когда меня не будет… смело обращайся к Дмитрию. — Он с доброй улыбкой посмотрел на друга. — Он человек надежный, как скала. Обязательно поможет.
Расстроенная, подавленная горем Анна не могла найти в себе силы, чтобы заниматься похоронами. Дмитрий Павлович, отставной полковник с пронзительными синими глазами, взял все на себя. Уезжая после поминок, он повторил слова друга: — Анна, вот мой телефон. Если что — звоните в любое время дня и ночи. Подскажу, помогу, приеду.
Николай Сергеевич не был богат. Все его наследство — это старый, но добротный дом и большой, слегка запущенный участок. Анна знала, что у него есть племянница Маргарита, живущая в Москве. Николай Сергеевич отзывался о ней всегда очень сухо, почти с отвращением, и старался не говорить о ней вовсе. Тем не менее, Анна была безмерно удивлена, когда нотариус объявил, что единственной наследницей профессор назначил не Маргариту, а именно ее.
Дом был настоящим сокровищем. Старинный особняк с мезонином, который рукастый Николай Сергеевич поддерживал в идеальном состоянии. Он сохранил старинную лепнину, дубовый паркет, но при этом полностью заменил все коммуникации. На ухоженном участке цвели старые яблони и вишни, а вдоль дорожек тянулись кусты сортовых роз, о которых профессор заботился, как о детях. Признаться, Анне всегда было грустно оттого, что у соседа не было детей и внуков, которым досталась бы вся эта красота.
У нее самой была взрослая дочь Екатерина, которая жила и училась в Санкт-Петербурге. Два года назад она вышла замуж, и сейчас в молодой семье ждали пополнения. Анна сразу решила, что дом Николая Сергеевича она переоформит на дочь, как только вступит в права наследства. Пусть у ее внука или внучки будет настоящее родовое гнездо, о котором она сама могла только мечтать.
Появление на пороге Маргариты было ожидаемым, но все равно оставило гадкий осадок. Анна понимала, что с этой хищной и беспринципной женщиной ей еще предстоит серьезная борьба. Как показали последующие события, она не ошибалась.
Со слов Николая Сергеевича Анна знала, что в доме хранится его семейный архив: фотографии, документы, письма деда и отца, его собственные дневники. Он обещал как-нибудь показать ей все это, но не успел.
Однажды вечером, разбирая бумаги в кабинете покойного, Анна увлеклась рассматриванием старых, пожелтевших фотографий и не заметила, как за окном сгустились сумерки. Вдруг ее внимание привлек какой-то шорох за дверью. Не скрип, а именно тихий, вкрадчивый шорох, словно кто-то прижался к двери снаружи. Анна замерла и прислушалась. Человек на крыльце тоже замер.
— Кто там? — спросила она. Голос прозвучал неожиданно громко и напряженно в ночной тишине. Ответа не последовало. Анна, стараясь не шуметь, подошла к окну, выходившему на крыльцо, и осторожно отодвинула штору. В лунном свете она увидела темную тень, метнувшуюся от дома. Некто в темной толстовке с натянутым на голову капюшоном в три прыжка добежал до забора, легко перемахнул через невысокую калитку и растворился в темноте Сосновой улицы.
Несколько минут Анна стояла не двигаясь, сердце колотилось где-то в горле. Наконец, она набралась смелости и решила открыть дверь. Выйдя на крыльцо, она едва не вскрикнула. Прямо на пороге, на коврике, лежал мертвый ворон. Черный, с раскинутыми крыльями и стеклянными глазами, устремленными в небо. Это было настолько зловеще и театрально, что у Анны по спине пробежал холодок.
Она не смогла заставить себя прикоснуться к страшной находке и, вернувшись в дом, позвонила соседке, Клавдии Петровне, одинокой словоохотливой старушке. Та, причитая и охая, согласилась помочь. — М-да-а… — участливо покачала она головой, убирая птицу лопатой в мешок. — Это ж надо, Анечка, кто ж так над тобой поглумился-то? Не к добру это, черная птица на пороге…
— Мне и самой хотелось бы это знать, — отозвалась все еще потрясенная Анна. — Клавдия Петровна, вы никого подозрительного возле дома Николая Сергеевича в последние дни не видели?
При упоминании покойного соседа старушка перекрестилась. На секунду-другую она задумалась, морща лоб. — Да крутился тут какой-то парень в толстовке этой с капюшоном. Высокий, худой. Не у самого дома, а так, по улице шастал. Я не разглядела, кто таков. Мало ли тут ходит, всех не запомнишь.
Анна вернулась к себе, трижды проверила замок на входной двери и плотно задернула шторы во всех комнатах. После обнаружения ворона на душе у женщины стало по-настоящему тревожно. Ей вспомнился недавний визит Маргариты и ее слова о «несчастных случаях». — Неужели это ее рук дело? — вслух спросила она у тишины. Отчего-то ей показалось, что мертвый ворон — это только «цветочки», зловещее предупреждение.
После неприятной истории прошло несколько дней. Вредитель, кем бы он ни был, больше не появлялся, Маргарита тоже не давала о себе знать. Постепенно Анна стала успокаиваться. Жизнь потихоньку возвращалась в привычную колею. Но однажды ночью женщина проснулась словно от толчка.
Было около трех часов ночи. За окном стояла кромешная тьма и тишина, которую нарушал лишь шелест ветра в соснах. На мгновение Анне почудился какой-то странный, скрежещущий звук со стороны унаследованного дома, но, решив, что это просто ветка царапает стену, она перевернулась на другой бок и снова уснула.
А утром ее ждал новый, еще более жестокий удар. Открыв калитку дома Николая Сергеевича, она замерла. Все его великолепные розы, десятки кустов, которые он холил и лелеял, были варварски срезаны секатором под самый корень. Алые, белые, розовые, чайные бутоны были разбросаны по дорожке, втоптаны в грязь. Перед мысленным взором Анны предстало ухмыляющееся лицо Маргариты, и неожиданно для себя она расплакалась. Слезы были не от жалости к себе, а от бессильной ярости и обиды за Николая Сергеевича.
«Хорошо, она решила меня запугать, — подумала женщина, вытирая слезы. — Но при чем тут цветы? При чем тут та несчастная птица?! Это же было его детище, его гордость!»
Анна принялась собирать изуродованные цветы, и по мере того, как она это делала, слезы высыхали, а на смену им приходила холодная решимость. Она прекрасно понимала, что этим пакостник не ограничится. А значит, нужно было действовать на опережение. Она сфотографировала погром в розарии и поехала в местное отделение полиции. Впрочем, там ее выслушали с откровенной скукой. — Ну, гражданочка, заявления мы, конечно, примем, — устало сказал ей молодой участковый. — Но вы же понимаете, что найти того, кто вам розы порезал, практически невозможно. У вас есть конкретные подозреваемые? — Есть, — твердо сказала Анна. — Племянница покойного, Маргарита Волкова. Она мне угрожала. — Угрожала? Есть запись? Свидетели? — Нет, мы были вдвоем. — Ну вот, — вздохнул участковый. — Слова к делу не пришьешь. Будем разбираться.
Анна ушла из отделения с тяжелым сердцем, понимая, что помощи от полиции ждать не приходится.
Следующим утром Веру ждал очередной устрашающий «сюрприз». Она проснулась от странного ощущения, что на нее кто-то смотрит. Подняв жалюзи, она вскрикнула и отшатнулась от окна. Прямо на стекле ее спальни, на уровне глаз, красной краской, имитирующей кровавые подтеки, было коряво выведено: «УБИРАЙСЯ, ПОКА ЦЕЛА».
Анна вздрогнула, но присутствия духа не потеряла. Злоумышленник действовал все наглее. Обращаться в полицию было бессмысленно. И тогда она вспомнила о Дмитрии Павловиче Соколове, друге Николая Сергеевича. Найдя его визитку, она набрала номер.
Когда Дмитрий Павлович снял трубку, Анна, стараясь говорить ровно, рассказала ему обо всех своих злоключениях: о визите Маргариты, о вороне, о розах и о сегодняшней надписи на окне. — В полиции я была, если что, — заметила она. — Ничего толкового из этого не вышло. И… Дмитрий Павлович, мне кажется, этим дело не закончится. Я очень боюсь за дом. Ведь он же может и поджечь его…
— Или вообще дом поджечь… — задумчиво повторил ее мысль Дмитрий Павлович. В его голосе послышались стальные нотки. — Вот что, Анна. Сегодня вечером я буду в ваших краях по делам. Загляну к вам, и мы на месте подумаем, как быть дальше. Не вешайте нос. Прорвемся.
Когда вечером приехал Дмитрий Павлович, высокий, подтянутый, с военной выправкой, Анне стало немного спокойнее. Они долго сидели в гостиной, и в итоге отставной полковник предложил план. — Вредителя нужно ловить с поличным, — сказал он. — Я устрою засаду. Подежурю несколько ночей в доме Николая. У меня есть все необходимое. Как только этот негодяй сунется, я его возьму. Как поймаю — дам вам знать.
Весь следующий день Анна, чтобы отвлечься, снова разбирала архив Николая Сергеевича. Ближе к вечеру ей в руки попался толстый, в кожаном переплете, дневник. Это был личный дневник профессора. Анна колебалась, чувствуя, что вторгается в чужую душу, но любопытство и какое-то необъяснимое предчувствие взяли верх. Она открыла его и начала читать. И ее снова ждал сюрприз, но на этот раз — ошеломляющий и приятный.
Николай Сергеевич писал о своей молодости, о коротком, но бурном романе с ее матерью, Алевтиной, с которой он познакомился в археологической экспедиции. «Обстоятельства сложились так, что нас разлучили, — писал он. — Меня срочно перевели на работу в другой город, ее родители были против наших отношений. Я потерял ее след. Всю жизнь я жалел об этом. А когда десять лет назад я переехал в Пересвет и увидел свою новую соседку, Анну, мое сердце остановилось. Те же глаза, та же улыбка, тот же поворот головы, что и у ее матери, у моей Али. Я навёл справки. Год рождения, отчество… все совпало. Я нашел тебя, моя доченька. Я не посмел сказать тебе правду, побоялся разрушить твою жизнь, твое прошлое. Но я точно знаю, как загладить свою вину. Дом с участком я завещаю ей, моей единственной дочери».
Ее имя, Анечка, встречалось и во многих других записях. Когда Анна читала их, по щекам у нее текли слезы. Это были слезы не горя, а какого-то светлого потрясения. Прошлое Николая Сергеевича, которое всегда было для нее туманным, вдруг обрело смысл. Она ничуть не сердилась на него за молчание, наоборот, она была безмерно счастлива оттого, что все-таки узнала своего отца. И теперь ей наконец стало кристально ясно, почему именно ее Николай Сергеевич указал в своем завещании…
Анна закончила читать только ближе к одиннадцати вечера. А около двух часов ночи ее разбудил телефонный звонок. — Анна, вы не могли бы подойти сейчас сюда? — прогудел в трубке спокойный голос Дмитрия Павловича. — Поймал я вашего «художника».
Уже через десять минут Анна сидела в отцовской гостиной и слушала рассказ Дмитрия Павловича. В углу, со связанными за спиной руками, на стуле сидел высокий, худощавый и угрюмый юноша в темной толстовке. Это был сын Маргариты, Кирилл. У его ног валялся рюкзак, из которого торчало горлышко пластиковой бутылки.
— Минут тридцать назад я услышал шорох у сарая, — рассказывал Дмитрий Павлович. — Выскочил и буквально схватил его за руку. Он пытался поджечь ветошь, смоченную какой-то горючей смесью. Хотел устроить небольшой пожар, для острастки. Он кивнул на парня, тот еще больше насупился. — В рюкзаке у него вот эта бутылка с бензином. Сначала он бормотал, что двор перепутал, но теперь молчит как партизан. Ну ничего, я уже вызвал наряд. Думаю, в отделении он станет более разговорчивым.
Полиция приехала минут через пять. А вскоре в участке сидели все участники этой ночной драмы, в том числе и срочно вызванная Маргарита. Увидев сына, она тут же начала разыгрывать спектакль. — Кирилл! Сынок! Что ты наделал?! Я же тебе говорила, не связывайся с плохой компанией!
Но молодой человек, доведенный до отчаяния, сорвался. — Это она все замутила, пусть она и отвечает! — злобно крикнул он, кивнув на мать. — Это она мне приказала тебя пугать! Ворон, розы, надпись — все это ее идеи!
— Да не слушайте вы его! Он не в себе! — почти завизжала Маргарита. Она повернулась к сыну: — Вот говорила я тебе, Кирилл, что если не будешь учиться, рано или поздно окажешься здесь! Ну и вот, допрыгался!
— Да?! — недобро усмехнулся юноша. — А кто мне обещал помочь откосить от армии, если я помогу выжить эту тетку из дома? Кто говорил, что мы продадим дом и купим мне машину? Мне бы до лампочки были все твои интриги с этим наследством!
— Вот с этого момента поподробнее, — попросил следователь. И Кирилл все рассказал. Как мать пообещала ему «решить вопрос» с военкоматом за деньги, которые они получат от продажи дома. Как она подробно инструктировала его, что и как делать, чтобы запугать Анну и заставить ее отказаться от наследства. Поджог сарая должен был стать последней каплей.
Вместо него заговорила Маргарита, и вид у нее сейчас был уже не такой наглый, а жалкий и испуганный: — Я просто хотела ее попугать… — она кивнула на Анну. — Чтобы она отказалась от дома. Если бы она отказалась сразу, ничего этого не было бы!
— От какого дома? — поинтересовался следователь. Снова всплыл вопрос завещания. И тогда Анна, по просьбе следователя, предоставила дневник своего отца. — Я дочь Николая Сергеевича Волкова, — твердо и спокойно сказала она. — Именно поэтому он завещал свой дом мне.
Наступила тишина. Маргарита смотрела на Анну широко раскрытыми глазами, в которых читалось не только изумление, но и животный страх. — Ну да, дочь, конечно, ближе, чем племянница… — растерянно пробормотала она, пытаясь выдавить жалкую улыбку.
Анна не ответила на ее улыбку. Она написала на них с сыном заявление. Началось следствие. Суд приговорил Маргариту к условному сроку и крупному штрафу за организацию преступления и шантаж, а Кирилла, с учетом чистосердечного признания, к исправительным работам.
Больше Анна их никогда не видела. Через год в старом доме на Сосновой улице уже звучал детский смех — к ней на лето приехала дочь Екатерина с маленьким внуком Колей, названным в честь своего деда, которого он никогда не увидит, но о котором будет знать всю жизнь.