Практически каждый человек сталкивается с травматическими событиями в своей жизни, но далеко не всем их с последствиями удаётся справиться. Это может привести к развитию посттравматического стрессового расстройства или ПТСР. Этот синдром был впервые описан у ветеранов войны во Вьетнаме, но столкнуться с ним может любой человек. Причём порой на выявление причин могут уходить годы.
Как травматические события оказывают воздействие на мозг и почему некоторые люди более восприимчивы к ним, а другие способны легче перетерпеть стресс? Какую роль играет генетика в восстановлении мозговых функций после травмы? Доктор медицинских наук, декан факультета фундаментальной медицины ЧелГУ Ольга Цейликман поделилась своими научными наблюдениями.
— Что такое психологическая травма и всегда ли она приводит к посттравматическому стрессовому расстройству?
— Посттравматическое стрессовое расстройство — это тяжелое состояние, но, к счастью, оно возникает далеко не всегда и далеко не у всех. Психологическая травма проявляется, когда человек продолжает испытывать негативные эмоции даже тогда, когда, собственно, событие давно не новое. Это может быть событие, случившееся и пять, и пятнадцать лет назад, но человек не может о нем вспоминать спокойно… при малейшей мысли о нём или при появлении триггеров человек теряет душевное равновесие. Он может начать испытывать физические недомогания, нарушается сон, ему плохо, снижается работоспособность. Это и есть психологическая травма. К счастью, далеко не все события становятся психотравмами.
— Значит, ПТСР действительно отличается от депрессии или плохого настроения?
— Да. Принципиально они отличаются вот в чём. ПТСР может сопровождаться как тревогой, так и депрессией. Но посттравматическое стрессовое расстройство — это больше, чем тревога, и больше, чем депрессия. Оно не возникает моментально — вот в чём его опасность. От психотравмирующего события, которое может даже изначально показаться незначительным, проходит время и у человека начинаются так называемые флэшбэки — невыносимо мучительные воспоминания. Чаще всего это связано с военным опытом. Вообще ПТСР в первый раз было описано у ветеранов вьетнамской войны, которые спустя 10-15 лет сталкивались с паническими атаками, суицидальными мыслями, немотивированной агрессией, они совершали преступления, употребляли наркотики и алкоголь.
Военный психиатр Роджер Питман впервые посмотрел на эту проблему под другим углом. Он наблюдал, что такие люди не просто злоупотребляют алкоголем — они пытаются подавить болезненные воспоминания, сознательно переходя в другое состояние, чтобы притупить остроту переживаний. Такая форма избегания. Ну и таким образом получается, что ПТСР — это сочетание и тревоги, и депрессии, и многих других симптомов, что делает его тяжелым хроническим состоянием.
— Значит, это действительно серьезная болезнь, и она может проявляться и на физическом уровне?
— Да, посттравматическое стрессовое расстройство включено в последнюю международную классификацию заболеваний впервые с отдельным кодом. Это отдельное самостоятельное заболевание, а не часть другой нозологии (учения о болезнях. — прим. ред.). ПТСР ставится уже как диагноз. Есть опредёленные чёткие критерии для врачей-психиатров, которые позволяют говорить: здесь точно случай посттравматического стрессового расстройства. Но это не только поведенческое. Очень часто ПТСР служит триггером, пусковым механизмом для ряда различных неинфекционных заболеваний: сердечно-сосудистых, онкологических и нейродегенеративных недугов.
— А что такое нейродегенеративные заболевания?
— Простыми словами, это состояния, при которых разрушается функция и, самое главное, структурная составляющая нашей нервной системы. Это касается как работы самих нейронов, так и функционирования других клеток нервной ткани. Например, самое известное — рассеянный склероз, хотя существует множество других подобных нарушений. Всегда, в каждой ситуации, если невролог сталкивается с нейродегенеративным заболеванием, он должен начать искать возможную травмирующую причину или событие.
— Какие события могут стать причиной развития ПТСР?
— О травмирующих событиях пациенты не всегда рассказывают сразу. Врач может не в первый год лечения узнать об этом. Это может быть настолько больно, что не каждый сразу расскажет: например, смерть близкого человека или ситуации, касающиеся ребенка. Такие переживания совершенно не хочется даже вспоминать, а тем более обсуждать, но они есть, где-то глубоко спрятаны.
— А какие методы используются для изучения ПТСР?
— Есть множество подходов. Сейчас случаи посттравматического синдрома встречаются гораздо чаще, чем раньше. Исследованием этой темы уже занимаются различные специалисты: в области психологии, психотерапии, психиатрии и неврологии.
— Обычно обсуждают эту тему в контексте психологии. А мы сегодня с вами подошли к этому вопросу с точки зрения медицины. Нужно ли нам знать глубокие молекулярные механизмы повреждения при ПТСР?
— Да, это наша задача — выявить те молекулярные механизмы, структурные изменения, которые составляют материальную основу всех проявлений этого расстройства.
— Я так понимаю, что вы исследуете эти механизмы экспериментальным путем. Вы с коллегами уже в течение нескольких лет вводите крыс в состояние постоянного стресса и фиксируете изменения в гормональной концентрации и их поведении. Честно говоря, фраза «крысы в стрессе» для меня удивительна. Как проходили эксперименты и какие результаты вы получили?
— Когда я серьезно увлеклась зоопсихологией, меня удивило, насколько наши базовые реакции схожи с реакциями животных: мы так же боимся, заботимся о потомстве, стремимся выжить и адаптироваться к изменениям среды, боремся с опасностями.
Итак, как мы вызываем стрессовые расстройства у крыс? Безусловно, это должны быть сильнейшие переживания. ПТСР не возникает от незначительных травм. Это должно быть глобально, это должна быть постоянная угроза жизни. Что для грызунов является такой угрозой? Запах хищника. Если животное чувствует его — значит рядом смерть.
— Как вы получали запах хищника для крыс в лаборатории?
— Всё гениальное просто. Мы помещали в клетку с животными контейнер с опилками, пропитанными лисьей мочой (есть у нас знакомая лиса из зоопарка, которая участвовала в эксперименте). «Одоранты хищника» — назовём это элегантно. Причём это были лабораторные крысы, которые до этого, конечно же, не знали такого запаха. Однако, сработали природные инстинкты — для них этот запах стал сигналом опасности, триггером. Как и у других животных, включая человека, реакции на стресс были разные, что мы и наблюдали. Они не были едины в своей реакции. Некоторые забивались в угол в оторопи, другие (их всегда меньше) героически бросались в атаку на источник угрозы, который мы помещали в клетку на час (потом убирали). Это наша экспериментальная модель, мы запатентовали её.
Эксперимент продолжался десять дней: на один час заносилась ёмкость, а потом они продолжили жить своей обычной жизнью. Здесь для нас было принципиально: подтвердить, что это не просто острая реакция на стресс, а именно отсроченная. Десять дней для крыс сравнимы с целыми годами для человека. Поэтому мы уверенно можем полагать, что это отсроченная реакция.
Спустя две недели воздействий мы начали тестировать этих крыс. И обнаружили, что животные разделились на две группы. У одних поведение осталось прежним, то есть они преодолели этот стресс. Другие потеряли в весе, были угнетены, забивались в тёмные отсеки (крысы всегда выбирают светлые или тёмные отсеки помещения в зависимости от внутреннего состояния). Они сидели в уединении и демонстрировали угнетённое состояние.
— Действительно, как у людей! И какие выводы из этого?
— Неслучайно сейчас очень много обсуждают такие вещества, как нейротрофины. Их вырабатывает наш мозг, и это основа всех видов нейропластичности, а конкретнее — умения перестраивать работу мозга в зависимости от внешних и внутренних воздействий, адаптироваться к вызовам и сохранять баланс.
— Получается, что у более стрессоустойчивых лабораторных крыс, выше уровень нейропластичности, правильно?
— Верно, это было гениальное предположение профессора Вадима Эдуардовича Цейликмана, который сказал: «Давайте мы будем исследовать не только тех, кого потрясла эта ситуация, а давайте посмотрим и тех, кто устоял, что у них там такого, что позволило им остаться в балансе, в ресурсе и не сдаться».
Мы провели молекулярные исследования и обнаружили, что само содержание нейротрофинов принципиально различалось в разных группах — поверженных и устойчивых. У устойчивых крых нейротрофинов было значительно больше. Более того, особой гордостью является тот факт, что мы не просто выявили бОльшую концентрацию нейротрофинов, но еще обнаружили, что они появились в результате экспрессии генов. Мы провели генетический анализ — у нас были вещества, которые помогли нам обозначить экспрессию генов, именно тех, которые определяют выработку вот этих нейротрофинов. Мы не просто выявили вещество, а мы определили, что именно здесь оно и образовалось. Очевидно, что при губительной, длинной и серьезной стрессовой ситуации происходит ряд событий, которые приводят к снижению нейропластичности. И те животные, которые демонстрируют снижение нейропластичности и поведением потом показывают нам, что они раздавлены, они в стрессе — у них ПТСР.
— Если переводить это на людей, то вы можете описать человека, который обладает высоким уровнем нейропластичности? Давайте проведём аналогию с теми животными, которые выдержали и не показали никаких признаков заболевания.
— Да, конечно. Каждый из нас может вспомнить ситуации, когда, казалось бы, незначительное событие кого-то выбивало из колеи, да так что человек не мог дальше собраться, всё валилось из рук. А других людей бьёт судьба, а они как Фениксы. Например те, кто из сталинских лагерей возвращались и творили, писали стихи, сочиняли музыку, снимали фильмы и радовались жизни.
— Получается, что люди не просто так жизнестойкие — это связано их уровнем нейроплатичности?
— Да, именно так — с уровнем нейропластичности, способностями их нервной системы восстанавливаться и адаптироваться.
— А нейропластичность зависит от того, как работают наши генные сети?
— Да. Жизнестойкость, очевидно — это результат правильно работающего ответа генетических сетей.
— Интересно. Получается, что эта способность головного мозга передается генетически, то есть это наследственная предрасположенность быть стрессоустойчивым или нет?
— Да, получается, что наша стрессоустойчивость отчасти передается генетически.
— Отчасти? То есть мы, к счастью, можем что-то здесь изменить?
— Стрессоустойчивость — многофакторное явление. Генетика — это то, что нам дано от рождения. Хорошо это или плохо — изменить это не можем. Пока!
Однако нейропластичность — это та сфера, которую мы можем контролировать. И вот из последних интересных данных о факторах, реально воздействующих на мозг— открытие миокинов. Это вещества, которые вырабатываются мышцами при их сокращениях. По сути это гормоны мышечной ткани, попадающие в кровь при выраженной мышечной работе. При незначительных нагрузках они тоже выделяются, но в незначительном объеме и эффект здесь практически нулевой.
— То есть, получается, физические нагрузки помогут справиться со стрессом?
— Безусловно. На сегодняшний день это один из самых наиболее эффективных и доступных способов. Миокины, которые синтезируются во время интенсивной физической работы, действуют на мозг. Они не просто так улучшают настроение, они действительно активируют нейронные процессы, и это подтверждено исследованиями.
Лучшее решение при стрессе — увеличить физическую активность. Доверяйте своим мышцам и нагружайте их. Как говорил великий физиолог Уолтер Кеннон, следует прислушиваться к «мудрости тела».
— Спасибо огромное за этот разговор, Ольга Борисовна!
Разговор с доктором медицинских наук, деканом факультета фундаментальной медицины ЧелГУ Ольгой Цейликман состоялся в эфире программы «Такая наука» на радио «Комсомольская правда-Челябинск» (95,3 FM).
Программа «Такая наука» посвящена научным достижениям южноуральских ученых. Ведущая — Анна Таскаева, доктор филологических наук, профессор кафедры восточных и романо-германских языков факультета Евразии и Востока ЧелГУ.
Анастасия Макраусова, «Комсомольская правда-Челябинск»