Она жила в мире вечного ожидания, словно за мутным стеклом, покрытым тонкой изморозью страха — каждое утро просыпалась в комнате, где за плотными шторами всегда царил сумрак, а воздух был такой густой, что казалось, вот-вот задохнёшься от одиночества и тревожных мыслей. С детства в её голове поселился голос — холодный, неумолимый, пронзающий каждую клеточку: «Мужчины — это опасность, они принесут боль, разрушат самое ценное в тебе». При каждом напоминании этот голос сжимал сердце ледяной рукой, и в груди разливалась смесь оцепенения и раздражения, будто кто-то подсыпал пепла в самое теплоют часть души.
Когда на её пути возникал «принц» — мужчина улыбался ей, смотрел в глаза, дарил случайное прикосновение или внимательное слово — внутри девушки начинал нарастать ураган чувств: к горлу подступала горячая волна, а во рту появлялась сухость, словно она вдруг оказалась в центре пустыни, лишённой воды и опоры. Её взгляд пытался задержаться на его лице, но страх почти физически заставлял отвести глаза, сжать губы, прятать дрожащие руки под столом или в карманах, чтобы не выдать смущения и паники. Каждое слово мужчины отдавалось эхом, будто он разговаривает не с живым человеком, а с тенью, у которой нет права ни на слабость, ни на желание близости.
С каждой попыткой подпустить кого-то ближе тело девушки отзывалось знакомой ломотой — кожа покрывалась едва заметной россыпью мурашек, а холод в животе похож был на тугой клубок, который невозможно развязать. В такие моменты ей чудилось, что вокруг сжимается ледяное кольцо: стены незаметно надвигались, сердце бешено колотилось в груди, дыхание сбивалось, словно она не может вдохнуть полной грудью. Её ладони становились холодными и влажными — даже самые простые слова и жесты казались опасными, как если бы за каждым мужским поступком скрывался острый осколок, готовый ранить её в любой момент.
Когда жизнью других владели свет, смех, прикосновения, откровенные разговоры и радость отношений, она наблюдала издалека — словно брошенная на заснеженный остров среди цветущих садов чужой любви. Душа её тянулась к этому теплу, но тут же, почти физически, ощущалась невидимая корка льда под кожей — страх сковывал движения и мысли, превращал каждый импульс быть ближе во внутреннюю борьбу. Она хотела радости, но сама себе запрещала: воспоминания о родительских предупреждениях вставали между ней и счастьем, как густая месса тревожных призраков прошлого.
Ночами, когда весь дом замирал, она сидела на краю кровати и ощущала, как холод одиночества въедается в каждую мышцу, как комната становится слишком большой для одного дыхания, а постель — такой пустой, будто всё живое ушло давно. Её пальцы невольно сжимали одеяло, сквозь зубы вырывался резкий выдох, а глаза медленно наполнялись слезами невыразимой тоски: ей хотелось тепла, но память о родительских словах пахла железом и полынью, навсегда оставляя на сердце горький след.
Время текло тягуче, и чем длиннее были ночи, тем крепче становились её стены. При каждом щемящем желании довериться вновь всплывал неумолимый внутренний сторож — всякий мужской жест она рассматривала под лупой, подменяя надежду на опасение, веря, что за каждой дружбой, улыбкой, заботой всё равно спрятана угроза и обман. Жизнь её всё больше напоминала скрипучую крепость — холодную, полную затянутых паутин и нераскрытых окон, где вечерами только шорохи ветра напоминали о прошедших возможностях.
Когда ей казалось, что усталость уже невозможна, а тоска так и останется её спутницей до конца, она однажды почувствовала одиночество не как временное состояние, а как неизбежную константу жизни: ничто не могло согреть её сердце, потому что ни один человек не мог пробраться сквозь слои страха и привыкшей к одиночеству кожи. Каждый день перестал быть ожиданием чуда — он был по-настоящему тягучей, промозглой замкнутостью, где даже огонь свечи казался опасностью, а не радостью.
Она умерла так же тихо, как и жила — в пустой комнате, под моросящим дождём, когда у окна стучали голые ветки, а за стеной затихал чужой смех и далёкие шаги. Из последних ощущений — лишь пустота в груди, лёгкая прохлада воздуха и сожаление о том, чего так и не позволила себе испытать. Её путь был похож на длинный холодный сон — в нём было множество потенциальных встреч, но ни одной — по-настоящему близкой: страхи стали сильнее её самой, а голос желаний — самым тихим шёпотом, который никто так и не услышал.
И, быть может, однажды кто-то случайно найдёт на её письменном столе забытое письмо — пожелтевший лист, на котором вместо признаний только отчётливый отпечаток дрожащей руки и простая, беззвучная печаль: как же трудно жить, если не разрешаешь себе верить, что настоящая любовь начинается с хрупкой смелости мечтать и открываться миру, несмотря на прошлое.