– Екатерина Андреевна? Это из пансионата «Тихая Гавань». Вас беспокоит дежурная медсестра.
– Да, я слушаю, – ответила я, прижимая плечом телефонную трубку и пытаясь помешать суп, который норовил убежать.
– Ваша мама, Антонина Петровна… Ей совсем плохо. Врач говорит, это могут быть последние часы. Она… она просит вас приехать.
Ложка замерла в моей руке. Суп забурлил и полился на плиту, зашипев. А я не могла пошевелиться.
– Вы приедете? – настойчиво повторил голос в трубке.
– Да, – выдавила я. – Я скоро буду.
Телефонная трубка похолодела в руке, а в памяти, как в старом кино, замелькали кадры. Вся моя жизнь, выстроенная на одном простом, как гранитная плита, утверждении.
«Ты мне должна, Катя. По гроб жизни должна».
Эту фразу я слышала с тех пор, как себя помню.
«Я на тебя лучшие годы положила! А ты что? Тройка по математике? Ты мне должна хорошую учебу!»
«Я ночей не спала, когда у тебя зубы резались! А ты с мальчишками гуляешь? Ты мне должна спокойствие!»
«Я от платья нового отказалась, чтобы тебе пальто купить! А ты в художники собралась? Ты мне должна нормальную профессию, чтобы меня на старости лет кормить!»
Моя мама, Антонина Петровна, была профессиональной страдалицей. Она не работала ни дня после моего рождения, посвятив себя, как она говорила, «жертвенному служению семье». Отец, тихий и измотанный инженер, работал на двух работах, чтобы обеспечить ее «служение». Он умер в пятьдесят пять от сердца. Мама на похоронах картинно заламывала руки и шептала всем сочувствующим: «Оставил меня одну с этим крестом…»
«Крестом» была я.
Я не пошла в художественное училище, хотя рисовала с детства и учительница пророчила мне будущее. Я поступила в экономический. «Бухгалтер – кусок хлеба верный», – чеканила мама.
Я вышла замуж за Сергея, простого и надежного парня, с которым познакомилась в институте. Мама на свадьбе сидела с таким лицом, будто ее приговорили к высшей мере.
– Променяла мать на мужика в потертых джинсах, – шипела она мне, когда мы выходили из ЗАГСа. – Ну-ну. Он тебя бросит, а вернешься ты все равно ко мне. И будешь должна еще больше.
Мы с Сергеем взяли в ипотеку эту трешку. Вложили в нее все силы, все деньги. Сделали ремонт. Родили сына. Жили. А мама жила рядом. В своей квартире, оставшейся от отца. И каждый месяц, в день моей зарплаты, раздавался звонок.
– Катенька, у меня давление. Нужно новое лекарство, импортное, дорогое.
– Катенька, у меня кран протек. Сантехник такие деньги заломил, по@ганец.
– Катенька, у соседки сапоги новые, итальянские. А я как нищенка хожу. Мне стыдно за тебя, что у твоей матери нет приличной обуви.
И я платила. Платила свой бесконечный долг. Сергей сначала пытался возражать.
– Кать, она же тобой манипулирует! Она не больнее нас с тобой. Она просто тянет из тебя деньги и жизнь.
– Сереж, это мама. Я ей должна. Она меня родила, вырастила.
«А меня кто родил? Марсиане?» – однажды сорвался он. Но потом смирился. Просто молча работал еще больше, чтобы покрыть бреши в нашем бюджете, которые оставляли мамины «долги».
Пять лет назад мама сломала шейку бедра. Неудачно упала дома. После операции она уже не смогла ходить.
– Ну вот, Катенька, – сказала она с трагическим удовлетворением, когда я привезла ее из больницы. – Пришло время платить по главному счету. Будешь за мной ухаживать.
Первые полгода были адом. Я уволилась с работы. Я мыла, кормила, меняла памперсы, выслушивала бесконечные упреки и жалобы. Мама превратила мою жизнь в круглосуточное дежурство у ее постели. Она критиковала мою еду, мой внешний вид, моего мужа, моего сына.
– Муж-то твой где шляется? На работе? Знаем мы эту работу. А сын звонил? Нет? Неблагодарный, весь в отца. Одна я у тебя, одна кровиночка, и ту ты в могилу свести хочешь…
Сергей смотрел на меня, исхудавшую, с темными кругами под глазами, и однажды вечером сказал твердо:
– Все, Катя. Хватит. Так нельзя. Ты себя угробишь. Мы ищем пансионат.
Я зарыдала.
– Предать маму? Сдать ее в дом престарелых?
– Не в дом престарелых, – спокойно ответил он. – В хороший, частный пансионат. С уходом, с врачами. Я узнавал. Это стоит почти всю твою бывшую зарплату. Продадим дачу, от отца твоего осталась, все равно туда не ездим. Это единственный выход.
Мама, когда узнала, устроила истерику. Она кричала, что я предательница, что я хочу от нее избавиться, чтобы завладеть ее квартирой. Что она проклянет меня.
Но мы с Сергеем были непреклонны. Я впервые в жизни не поддалась на ее манипуляцию.
Мы поместили ее в «Тихую Гавань». Это было прекрасное место за городом, с соснами, вежливым персоналом и четырехразовым питанием. Каждую субботу я приезжала к ней. Привозила домашнюю еду, ее любимое печенье «Юбилейное», теплые носки.
Она принимала все это как должное. Никогда не говорила «спасибо». Она встречала меня ледяным взглядом и начинала свой монолог:
– Ну что, явилась, иуда? Посмотреть, не сдохла ли я еще? Медсестра на меня вчера косо посмотрела. А суп сегодня был пересолен. Ты специально меня сюда упекла, чтобы я мучилась. Но ничего. Бог все видит. Ты мне за все это еще будешь должна.
Я молча сидела, слушала, а потом ехала домой с камнем на душе.
«Я делаю все, что могу, – думала я. – Я плачу огромные деньги. Я приезжаю. Что еще я должна сделать, чтобы она была довольна?»
Ответа не было.
И вот я еду в такси в «Тихую Гавань». В последний раз. Руки холодные, сердце колотится где-то в горле.
«Господи, пусть она просто уйдет спокойно. Пусть мы простимся по-человечески».
Мама лежала на белоснежных подушках, маленькая, высохшая. Дыхание было редким, прерывистым. Глаза закрыты. Я тихо села на стул рядом с кроватью.
Она, не открывая глаз, почувствовала мое присутствие.
– Пришла… – прошептали ее губы.
– Да, мама. Я здесь.
Она с трудом повернула голову в мою сторону. Глаза ее открылись. В них не было ни тепла, ни раскаяния. Только все та же знакомая мне с детства требовательность.
– Катька… – прохрипела она. – Квартира… Ты мне за квартиру должна… Отцовская… Моя…
И все. Голова ее безвольно откинулась на подушку. Дыхание остановилось.
Я сидела и смотрела на ее умиротворенное, наконец-то ничего не требующее лицо. Я ждала слез, горя, боли. Но ничего не было. Только оглушающая, звенящая пустота. Долг был уплачен. Контора закрылась.
На похоронах я не плакала. Сергей держал меня за руку.
– Все кончилось, родная, – шептал он.
А я думала, что ничего не кончилось. Что-то во мне умерло вместе с ней. Что-то, что должно было быть между матерью и дочерью, но так и не родилось.
Через неделю, разбирая ее вещи, которые нам отдали из пансионата, я нашла на дне маленькой шкатулки старую, выцветшую фотографию. На ней была молоденькая, смеющаяся девушка с двумя тугими косичками. Моя мама. Антонина. Тоня. Счастливая, живая, еще не знающая никаких долгов.
Я села на диван в нашей с Сергеем квартире. В той самой, за которую, по ее мнению, я осталась ей должна. Я смотрела на эту незнакомую смеющуюся девушку на фото и впервые подумала не о своем долге перед ней, а о ее долге. О ее долге перед самой собой. Перед той веселой девчонкой, чью жизнь она не смогла или не захотела прожить счастливо. И этот неоплатный долг она повесила на меня.
Я не простила ее. Нет. Прощать было нечего и некого. Я просто вдруг поняла. И от этого понимания стало не легче, а только горше.
Я так и сидела в тишине, держа в руках этот маленький кусочек чужой, несложившейся жизни. И впервые за пятьдесят лет чувствовала себя не должницей, а просто… сиротой.
