– Оля, я так больше не могу. Или она, или я. Выбирай.
Виктор стоял в дверях спальни, уже одетый в уличную куртку. В руке он держал спортивную сумку, набитую, видимо, самым необходимым. Его лицо, обычно такое родное и спокойное, сейчас было похоже на серый гранит.
– Витя, ты что такое говоришь? – пролепетала я, отрываясь от гладильной доски. Горячий утюг в руке вдруг стал невыносимо тяжелым. – Куда ты собрался на ночь глядя?
– Туда, где я буду хозяином в своем доме, – отрезал он. – А не квартирантом у твоей двоюродной сестрицы. Я дал тебе полгода, Оля. Полгода! Мое терпение лопнуло. Завтра чтобы ее здесь не было. Иначе ты меня больше не увидишь.
Дверь хлопнула с такой силой, что в серванте в гостиной жалобно звякнула посуда.
Я осталась стоять посреди комнаты, вдыхая запах озона от утюга и горечи от мужского ультиматума. В голове не укладывалось. Мы с Витей прожили двадцать пять лет. Душа в душу. Вырастили сына, выплатили ипотеку за эту трешку, пережили девяностые, его сокращение, мою операцию… И все это сейчас могло рухнуть из-за Ларисы. Моей бедной, несчастной Ларисы.
«Господи, за что? Ну как он не понимает? Она же одна-одинешенька на всем белом свете…»
А ведь все начиналось с простого телефонного звонка. Полгода назад.
Мы с Виктором как раз проводили на поезд нашего сына, Пашку. Он учился в Москве, в Бауманке, и приезжал на каникулы. Дом опустел, стало тихо и немного грустно. Мы сидели на кухне, пили чай, и я в сотый раз говорила, как же быстро летит время.
И тут зазвонил мобильный. Номер незнакомый, из другого региона.
– Алло?
– Оленька? Это ты? – раздался в трубке плачущий, надтреснутый голос.
– Да… А кто это?
– Это я, Лариска… Твоя сестра…
Я не сразу ее узнала. Мы не виделись лет пятнадцать, с похорон ее матери, моей тетки. Лариса была моей двоюродной сестрой. Мы росли в одной деревне, но жизнь нас развела. Я после школы уехала в город, поступила в медучилище, вышла замуж. А она так и осталась там.
– Лариска, привет! Что случилось? Почему ты плачешь?
И она рассказала. Рассказала страшную, банальную историю. Муж, с которым прожила двадцать лет, нашел молодую и выгнал ее из дома. Просто выставил за дверь с одним чемоданом. Дом был записан на его мать, так что прав у нее никаких. Работы в их поселке нет, здоровья тоже – давление скачет, спина болит. Идти некуда. Совсем.
– Оленька, милая, я не знаю, что мне делать, – рыдала она в трубку. – Хоть в петлю лезь. Я позвонила тебе просто попрощаться…
У меня сердце сжалось от жалости. Я вспомнила ее, худенькую девчонку с вечно испуганными глазами. Нас всегда сравнивали: я – городская, везучая, она – деревенская, бедовая. И мне всегда было ее немного жаль.
– Ты с ума сошла! – закричала я. – Никаких петель! Приезжай ко мне. У нас место есть. Пашкина комната пустует. Побудешь, отдохнешь, в себя придешь, а там что-нибудь придумаем.
Виктор, слышавший мой разговор, нахмурился.
– Оль, ты уверена? Чужой человек в доме…
– Вить, ну какая она чужая? Кровь родная. Куда ей деваться? На улице помирать? Недельку-другую перекантуется, а там видно будет. Мы же люди, а не звери.
Он вздохнул, но спорить не стал. Знал мою натуру. Если я кого-то жалела, то до конца.
Лариса приехала через три дня. Худая, осунувшаяся женщина с потухшим взглядом. Она привезла с собой старый картонный чемодан, перевязанный бечевкой. Вошла в нашу чистую, уютную квартиру, огляделась и заплакала.
– Господи, Оленька, рай какой… А я, тварь такая, тебе завидовала всю жизнь…
Я обняла ее, успокоила, отвела в комнату сына.
– Располагайся, будь как дома.
И она стала. Первые недели она была тише воды, ниже травы. Помогала мне на кухне, мыла посуду, постоянно благодарила и называла меня «ангелом-хранителем». Виктору старалась на глаза не попадаться.
– Ой, я ему, наверное, мешаю, – шептала она мне. – Он так на меня смотрит… строго.
– Да брось ты, – отмахивалась я. – Он у меня просто неразговорчивый. Привыкнет.
Но «неделька-другая» растянулась на месяц, потом на второй. Поиски работы не клеились. То давление у нее подскочит в день собеседования, то спину прихватит. Она целыми днями лежала на Пашкином диване, смотрела сериалы и вздыхала.
Постепенно она начала осваиваться. Сначала переставила в «своей» комнате мебель «под себя». Потом стала давать мне советы.
– Оленька, зачем ты жаришь на таком масле? Это же холестерин чистый. Вот я читала, надо на кокосовом…
– Оль, а что у вас шторы такие мрачные? Они всю энергию из дома вытягивают.
Я отшучивалась, но внутри начало копиться раздражение. Виктор злился в открытую.
– Она уже командует на твоей кухне! – говорил он мне вечерами. – Ты не видишь?
– Витя, она из лучших побуждений. Она просто заботится.
Потом начались денежные просьбы. Сначала на лекарства. Потом на «очень хорошего платного врача, которого посоветовали». Потом на «специальный ортопедический матрас, а то я на этом диване совсем спину доломаю».
Я давала. Из наших с Виктором сбережений, которые мы откладывали на ремонт балкона.
«Ей же нужнее, – думала я. – Она больная, несчастная. А балкон подождет».
Апогеем стал приезд Пашки на выходные. Он вошел в свою комнату и остолбенел. Его плакаты с рок-группами были сняты, на полках вместо его книг и моделей стояли флакончики с лекарствами и дешевые любовные романы. А на его кровати, поджав ноги, сидела Лариса и смотрела на него как на захватчика.
– Мам, это что такое? – спросил он меня вечером на кухне. – Почему эта тетка живет в моей комнате?
– Паш, ну я же тебе рассказывала… У нее сложная ситуация.
– Сложная ситуация – это месяц. Ну два. А это, извини, уже наглость. Она ведет себя так, будто это ее квартира. Папа прав, ты посадила нам на шею профессиональную сиделку.
Я обиделась. На сына, на мужа. Почему они такие черствые? Почему не видят того, что вижу я – одинокую, раздавленную горем женщину?
Развязка наступила внезапно. Виктор пришел с работы раньше обычного, хотел меня удивить – купил билеты в театр. Вошел в квартиру и замер.
Из гостиной доносился смех Ларисы. Она говорила по телефону.
– …Да нет, Любка, не поеду я никуда! Ты с ума сошла, на завод за три копейки горбатиться? Я тут устроилась – лучше не придумаешь! Сестрица – дура набитая, верит каждому моему слову. Муж ее, правда, косится, но ничего, я и его обработаю. Она мне уже и на «врачей», и на шмотки отвалила тысяч пятьдесят. Живу как у Христа за пазухой. Главное – почаще плакаться и на здоровье жаловаться. Работает безотказно!
Виктор не стал устраивать скандал. Он молча развернулся и ушел в спальню. А через полчаса вышел с сумкой. И произнес те самые слова: «Или она, или я».
…И вот я стою посреди спальни. В ушах до сих пор звучит ее лживый, самодовольный смех. Вся моя жалость, все мои оправдания рассыпались в прах. Меня использовали. Цинично, нагло, играя на самом святом – на сочувствии.
Я медленно положила утюг на доску. Выключила его из розетки. Прошла по коридору и решительно постучала в дверь гостевой комнаты. Бывшей Пашкиной комнаты.
Лариса открыла не сразу. На лице у нее была маска страдалицы.
– Оленька? Что-то случилось? У тебя лица нет…
– Собирай вещи, – сказала я ровным, металлическим голосом, который сама от себя не ожидала.
– В смысле? – ее глаза испуганно забегали.
– В прямом смысле. Чтобы завтра утром духу твоего здесь не было.
И тут маска слетела. Передо мной стояла не бедная овечка, а озлобленная, хищная баба.
– Ах ты тварь! – прошипела она. – Выгоняешь? Родную кровь? Я так и знала, что ты такая! Попользовалась и на улицу? Да чтоб тебе пусто было!
Она еще что-то кричала мне в спину, какие-то проклятия, но я уже не слушала. Я закрыла за собой дверь.
Я набрала номер Виктора.
– Вить… Прости меня. Возвращайся домой.
Он вернулся через час. Молча обнял меня. И мы долго сидели на кухне, как в тот самый вечер, когда все началось.
Утром Лариса ушла. Не попрощавшись. Просто хлопнула дверью.
Мы с Виктором вошли в ее комнату. Тяжелый, приторный запах ее духов, казалось, въелся в стены. На тумбочке валялись пустые упаковки от дорогих таблеток, которые на самом деле оказались обычными витаминами.
Мы сделали ремонт. Переклеили обои, выбросили старый диван, купили новый. Но еще несколько месяцев мне казалось, что в этой комнате живет чужой, враждебный дух.
Прошло больше года. Наша жизнь вошла в свою колею. Но что-то изменилось во мне. Я стала жестче. Я научилась говорить «нет». Моя жалость, раньше безграничная, теперь стала очень избирательной.
Иногда, протирая пыль в теперь уже снова Пашкиной комнате, я думаю о Ларисе. Где она сейчас...