– Алина, вот. Это тебе. Прочти, пожалуйста, на трезвую голову.
Слава, мой младший брат, протягивал мне официальный бланк, сложенный вдвое. Он не смотрел мне в глаза. Его взгляд блуждал где-то по обшарпанному косяку нашей старой кухни, по выцветшим обоям в мелкий цветочек, которые еще мама клеила лет двадцать назад.
Я вытерла руки о передник и взяла бумагу. Пальцы, привыкшие к горячей воде и чистящим средствам, не сразу смогли развернуть плотный лист. Повестка. В суд. Истец: Вячеслав Игоревич Романов. Ответчик: Алина Игоревна Ковалева. Предмет иска: о принудительном выделении доли в натуре и продаже совместно нажитого… нет, не нажитого. Унаследованного имущества.
Кровь отхлынула от лица. В ушах зазвенело.
– Ты… что это? – голос был чужим, севшим.
– Алин, ну ты же сама все понимаешь, – заюлил он, переминаясь с ноги на ногу, как нашкодивший школьник. – Мне деньги нужны. Срочно. А ты уперлась.
Я смотрела на него. На тридцатилетнего лба, которого я вытаскивала из всех передряг с самого его рождения. На его модные джинсы, на дорогую футболку. И на эту повестку. Повестку в суд. От брата. Из-за квартиры, в которой три месяца назад умерла наша мама.
– Убирайся, – прошипела я, чувствуя, как внутри все каменеет.
– Алин, ну давай поговорим…
– Я сказала, убирайся! – взвизгнула я, и Слава отшатнулся. – Вон отсюда, Иуда!
Он что-то пробормотал про то, что я сама виновата, и выскользнул за дверь. А я осталась стоять посреди кухни, в которой пахло валокордином и мамиными пирогами. И в руках у меня была бумажка, которая официально перечеркивала всю мою жизнь.
Все началось, как водится, в детстве. Я была старшей. На целых семь лет. А это, в нашей семье, было не просто фактом, а приговором.
«Алиночка, ты же старшая, уступи Славику конфету».
«Алина, ты же умнее, помоги брату с уроками».
«Алина, посиди со Славой, у него температура, а нам с отцом надо на юбилей к тете Вале».
Я уступала, помогала, сидела. Я любила этого белобрысого, вечно сопливого мальчишку. А мама… Мама его обожала. Он был поздний, долгожданный сын. Мальчик. Наследник. А я… я была просто Алина. Функция. Помощница.
Я мечтала поступить в педагогический в Ленинграде. Готовилась ночами, зачитывала до дыр книги. Получила аттестат с одной четверкой. Но тут у мамы начались проблемы с сердцем. Не то чтобы что-то критичное, но она так жалобно смотрела на меня своими огромными глазами: «Алиночка, как же я тут одна? Славик же еще совсем дурной, за ним глаз да глаз нужен. А отец твой вечно на работе…»
И я осталась. Поступила в наш местный пед, на заочное. Пошла работать санитаркой в больницу, чтобы были хоть какие-то деньги. А Слава… Слава рос. Избалованный, эгоистичный, уверенный, что весь мир вращается вокруг него. Мама сдувала с него пылинки, отец откупался деньгами. Любой его каприз исполнялся.
Потом я встретила Андрея. Он работал у нас в больнице водителем на «скорой». Простой, надежный, немногословный. Он единственный, кто видел во мне не «Алину-функцию», а женщину. Мы поженились тихо, без пышной свадьбы. Сняли крохотную однушку в хрущевке на окраине. Взяли ипотеку. Начали жить.
А Слава в это время «искал себя». Он бросил институт, потому что «скучно». Пытался открыть бизнес по ремонту компьютеров – прогорел, оставив родителям долг в сто тысяч. Потом решил стать фотографом, и отец купил ему дорогущую аппаратуру, которая через полгода уже пылилась на антресолях.
Каждый раз, когда у Славы случался очередной «кризис», звонила мама.
– Алиночка, у Славика опять неприятности. Ты же сестра, помоги.
И мы с Андреем помогали. Отдавали последнее. Ужимались, отказывали себе в отпуске, в новой куртке для меня, в хорошей резине для нашей старенькой «Шкоды». Андрей скрипел зубами, но молчал. Он любил меня и понимал, что по-другому я не могу.
«Это же брат», – думала я, пересчитывая мятые купюры, которые откладывала на ремонт в ванной.
Пять лет назад с отцом случился инфаркт. Обширный. Его не стало за один день. Мама почернела от горя, и вся ее безграничная, удушающая любовь обрушилась на Славу с удвоенной силой. А через год ее саму разбил инсульт.
Правая сторона была парализована. Речь стала невнятной. Она превратилась в беспомощного ребенка.
– Славик, надо решать, как будем ухаживать, – сказала я брату на семейном совете. – Давай сиделку наймем, будем платить пополам.
– Алин, ты что? – округлил он глаза. – Какие сиделки? У меня денег нет! У меня проект горит! Да и чужой человек в доме… Мама не захочет.
«Проект» у него горел всегда. Обычно это была какая-нибудь очередная девица с запросами или новая компьютерная игра.
– А что ты предлагаешь? – устало спросила я.
– Ну… ты же все равно на полставки в школе работаешь. У тебя график гибкий. И ты женщина, тебе проще. А я буду… ну, помогать. Продукты привозить.
И я согласилась. Дура. Непроходимая дура.
Следующие четыре года превратились в ад. Я разрывалась между своей семьей, работой и мамой. Утром бежала к ней – помыть, покормить, переодеть. Потом неслась в школу на свои три урока. После школы – снова к маме. Вечером, выжатая как лимон, возвращалась домой, где меня ждал молчаливый, все понимающий Андрей и наш сын-подросток.
Слава «помогал». Раз в неделю привозил пакет гречки и макарон, купленный на мамину же пенсию. Сидел у ее кровати минут пятнадцать, рассказывал о своих «успехах» и испарялся.
Мама смотрела на него влюбленными глазами и шептала мне, когда он уходил: «Береги… его… Алиночка… Он… слабый…»
Слабый? Этот тридцатилетний кабан, который не работал ни дня в своей жизни? А я, значит, сильная? Я, которая тащила на себе всех, забыв, когда в последний раз покупала себе новое платье или просто спала восемь часов подряд?
Злость и обида душили меня, но я молчала. Это же мама.
Мамы не стало три месяца назад. Тихо, во сне. Я нашла ее утром, когда пришла делать уколы. Она лежала, и на лице ее впервые за долгие годы было умиротворение.
На похоронах Слава рыдал громче всех. Бил себя в грудь. Рассказывал всем, как он любил мамочку. Я стояла рядом, сухая и окаменевшая. У меня не было слез. Они все вытекли за эти четыре года.
А через неделю после поминок он пришел. Сел на тот самый стул на кухне.
– Алин, нам надо решать вопрос с квартирой.
– Какой вопрос? – не поняла я.
– Ну, надо ее продавать. Мне моя доля нужна. У меня тут бизнес-план нарисовался, нужны вложения.
Я опешила.
– Слава, ты в своем уме? Мама только умерла. Это ее квартира, здесь все ее вещи, ее запах…
– Ну и что? – пожал он плечами. – Жизнь продолжается. Мне деньги нужны. Понимаешь? Д-Е-Н-Ь-Г-И.
Я отказала. Наотрез. Сказала, что квартира – это память. Что мы можем ее сдавать, а деньги делить пополам. Это будет ему хоть какая-то стабильная копейка.
Он взвился. Кричал, что я хочу его обворовать, что я всегда ему завидовала, что я специально хочу оставить его ни с чем.
– Я всю жизнь на вас пахала! – сорвалась я тогда впервые. – Я отказалась от своей мечты из-за мамы! Я ухаживала за ней четыре года, пока ты развлекался! Я хоронила ее на свои деньги, потому что у тебя, как всегда, не было ни гроша! А теперь ты хочешь продать ее память ради очередной своей аферы?
Он посмотрел на меня ледяными глазами. И сказал то, что стало для меня последней каплей.
– А кто тебя просил? Тебе нравилось быть святой мученицей, вот и была ей. Это твой выбор. А я хочу жить для себя. И имею на это полное право. По закону.
После этого он ушел. А через месяц принес повестку.
Суд был быстрым и унизительным. Адвокат Славы, скользкий тип в дорогом костюме, говорил о том, что мой брат – молодой, перспективный человек, которому мешают развиваться. А я – косная, завистливая сестра, которая вцепилась в «сталинку» из вредности.
Я пыталась что-то говорить про маму, про память, про долг. Судья, уставшая женщина моих лет, смотрела на меня с плохо скрываемой жалостью.
– Ответчик, это все эмоции. По закону истец имеет право на свою долю. Вы препятствуете ему в этом.
Решение было предсказуемым. Квартиру выставить на продажу, деньги поделить поровну.
В коридоре суда ко мне подошел Слава.
– Алин, ну ты не обижайся. Это просто бизнес.
Я молча посмотрела на него. На этого чужого мне человека. И прошла мимо.
Квартиру продали быстро. Покупатели, молодая пара с ребенком, торопились въехать. Я забирала мамины вещи с комом в горле. Старый фотоальбом, ее любимую шаль, фарфоровую статуэтку балерины, которую ей дарил отец.
Свою долю денег я получила на банковский счет. Цифры на экране телефона казались какими-то нереальными. По@гаными.
Вечером Андрей обнял меня.
– Ну вот и все, Алин. Все закончилось.
– Все только началось, – ответила я. – Теперь я свободна.
Мы закрыли ипотеку, которую тянули пятнадцать лет. Оставшиеся деньги положили на счет. Впервые за много лет мы вздохнули полной грудью. Мы поехали в отпуск. В тот самый Питер, о котором я мечтала в юности. Мы гуляли по набережным, ходили в Эрмитаж, ели пышки. И я чувствовала, как с души спадает тяжелый, многолетний камень.
Прошло два года.
Я сменила работу, ушла из школы и стала репетитором. Зарабатывала больше, а уставала меньше. У нас с Андреем появился свой ритм жизни – спокойный, размеренный. Мы начали строить планы.
О Славе я почти не слышала. Знала от дальних родственников, что он купил себе крутую машину, открыл какой-то очередной «стартап» по доставке чего-то там и быстро прогорел. Машину разбил. Деньги кончились.
А вчера вечером раздался звонок. Незнакомый номер.
– Алина Игоревна? – спросил мужской голос.
– Да.
– Это из 15-й больницы. Ваш брат, Романов Вячеслав Игоревич, поступил к нам. Драка, черепно-мозговая травма. Состояние средней тяжести. Ему нужны уход и некоторые лекарства, которых у нас нет. Вы приедете?
Я молчала в трубку. В голове пронеслись мамины слова: «Береги его… он слабый…»
Андрей, который мыл посуду, обернулся и посмотрел на меня. Он все понял по моему лицу. Он подошел, молча взял у меня из рук телефон и нажал на красную кнопку.
– Нет, – сказал он твердо. Не мне. Самому пространству. – Хватит.
Он обнял меня за плечи. А я смотрела в темное окно, где отражалась наша маленькая, но уютная кухня. И впервые за всю свою жизнь я не чувствовала вины. Не чувствовала долга. Я не чувствовала ничего.
Просто пустоту. И странное, пугающее облегчение.
Мама просила его беречь. Но она никогда не просила его беречь меня. Наверное, потому что сильным помощь не нужна. Вот только я больше не хотела быть сильной. Я просто хотела жить.