Эпизод 1. Лето 90‑х. На деревенских рынках правила диктуют новые «хозяева» — и старикам приходится выбирать, платить или бороться за своё по‑старому.
Жаркий август, помидоры с грядки и запах бензина.
Дед Платон приехал на рынок торговать по‑старому — без «откатов» и договоров.
Но в 90‑х за такие принципы часто приезжала вишнёвая «девятка»…
***
Дед мой был человек старой закалки.
Всю жизнь проработал на заводе, верил в справедливость и никогда никому «на лапу» не давал.
После развала Союза он перебрался на дачу — выращивал помидоры, огурцы, кабачки.
Лето было щедрое, и дед решил: зачем соседям раздавать даром, если можно отвезти на рынок, немного заработать на семена и керосин.
Сосед Петрович, встречая его у калитки, хмыкнул:
— Ты на рынок, что ли? Слышал про Карпа Белого?
— Слышал, — буркнул дед. — И что с того?
— Так он теперь там заправляет. За место платить надо.
— Чушь это всё. Я всю жизнь честно жил и никому платить не собираюсь.
Дед махнул рукой, закинул в старый «Москвич» деревянные ящики и тронулся в сторону райцентра, даже не оглянувшись на соседей, которые переглянулись с тревогой.
Солнце только поднялось, а на огороде уже стояла духота.
В траве липко шуршали кузнечики, пахло томатной ботвой и мокрой землёй.
Дед вышел к грядкам в своей старой майке-«алкоголичке» и тапках на босую ногу.
На голове – потертая панамка, когда-то белая, теперь цвета пыли.
Он наклонился, срывая наливные помидоры, и ворчал себе под нос:
— Вот они, красавцы. И кому я должен за них платить, спрашивается? Я их сам поливал…
Из-за забора выглянула соседка Марья.
— На рынок, что ли?
— Ага, пора уже, — буркнул дед, складывая помидоры в ящик.
— Смотри осторожней там. Вон Петрович рассказывал, что у нас теперь какие-то «крыши» на рынке.
— Да ну их. Пусть крышуют кого хотят, я свои помидоры никому не отдавал и отдавать не собираюсь.
Дед вытер пот со лба, поднял первый ящик и направился к старому «Москвичу», который одиноко стоял под вишней.
Жара только набирала силу.
Где-то вдали глухо гремела электричка, а в кустах уже гудели шершни, будто предупреждая о нелёгком дне.
Старый «Москвич» фыркнул, закашлялся и, наконец, ожил, выпустив сизый дымок из трубы.
Дед надавил на газ и медленно покатил по ухабистой деревенской дороге.
По обе стороны тянулись поля, вдалеке лениво клубился дым от костров — дачники жгли сорняки.
На выезде из деревни дед подобрал соседа Витьку-лесника.
— Подвезу до райцентра, — сказал дед. — Всё равно по пути.
Витька забрался на переднее сиденье, поправил старую бейсболку.
— Ты серьёзно на рынок? — спросил он после паузы.
— А что? Помидоры пропадут — жалко.
— Так там теперь Карп Белый порядок наводит. Слыхал про такого?
— Да слыхал я, слыхал.
— Ну, я б на твоём месте не спорил с его ребятами. Они, говорят, сначала разговаривают, а потом уже кулаками.
Дед только фыркнул.
— Я всю жизнь честно прожил. Никому платить за "воздух" не буду.
— Ну, смотри сам… Времена сейчас лихие.
Дорога трясла машину, на поворотах поскрипывали двери.
Радио не ловило, только шипело.
На обочине мелькали старые вывески «Соки-воды», заросшие бурьяном.
Когда впереди показались крытые ржавой жестью прилавки и вереница старых «Жигулей», дед сжал губы и добавил газу.
Рынок кипел, как улей.
Кто-то торговал картошкой с машины, кто-то — свежей клубникой в эмалированных вёдрах.
Запахи перемешались: спелые помидоры, жареные пирожки, бензин и пыль.
Из дальнего угла доносилось хриплое радио — «Ласковый май» кричал про белые розы.
Дед поставил ящики на шаткий столик у свободного прилавка.
Первыми подошли две бабки, покрутили помидоры в руках, поцокали языками:
— Красота-то какая, сахарные…
Продажа пошла, но недолго.
Из толпы вышли двое в спортивных костюмах «Адидас», на ногах белые «кроссы» с грязью.
Один жевал жвачку Turbo, другой вертел в пальцах связку ключей.
Они остановились напротив деда, разглядывая его товар.
— Ну чё, батя, свежак, а? — лениво сказал жующий.
— Ага, с грядки.
— Ну, смотри… Тут у нас, значит, порядок. За место надо отблагодарить, сам понимаешь.
Дед выпрямился, оперевшись на стол.
— Я ничего понимать не собираюсь. Я сюда торговать приехал, а не платить кому попало.
Второй хмыкнул и глянул на напарника.
— Ты слыхал, Санёк? Мужик местные правила не признаёт.
— Слыхал. Батя, не кипишуй. Тут без обид, просто так устроено. Все платят — и ты плати.
Дед замолчал на секунду, потом сказал твёрдо:
— Я всю жизнь честно жил и никому не должен.
Вокруг стало тише, даже бабки по соседству перестали перебирать ягоды.
Парни переглянулись, усмехнулись и отошли, но в глазах их что-то блеснуло нехорошее.
Дед продолжал торговать, делая вид, что ничего не произошло.
Покупатели шли один за другим, но в воздухе уже висело что-то недоброе.
Через час возле его стола опять появились те двое в спортивках, а с ними третий — крепкий мужик лет сорока, в светлой рубашке навыпуск и золотой цепи, блестящей на солнце.
Все вокруг сразу замолкли, кто-то даже отступил подальше.
— Ну что, старик, — заговорил третий, — мне тут сказали, что ты уважаешь себя, а нас — не очень.
— Я никого не оскорблял, — спокойно ответил дед. — Я пришёл помидоры продавать, а не «уважать».
— Смотри, как умно говорит, — ухмыльнулся мужик. — А я — Саныч. Тут порядок держу от Карпа. Слыхал про такого?
Дед сжал губы.
— Слыхал. И что дальше?
— А дальше так. Либо платишь за место — и живёшь спокойно. Либо в другой раз приедешь, и своего места не найдёшь.
Дед опёрся ладонями о стол.
— Я советский человек. Всю жизнь никому не платил, и сейчас не собираюсь.
Саныч прищурился.
— Ты мне, дед, тут идеологию не гони. Сейчас не Союз, понял? Тут законы другие.
Вокруг собралась небольшая толпа, люди шептались, переглядывались.
Первый парень шагнул ближе, крутил в руках ключи и сказал:
— Ну что, батя, по-хорошему не хочешь — по-плохому придётся.
Дед поднял глаза, тяжело вздохнул.
— Делайте, что хотите. Я своё сказал.
Саныч хмыкнул, повернулся к своим:
— Ладно, идём. Старый пень сам себе яму роет.
И они медленно растворились в толпе, оставив после себя ощущение надвигающейся беды.
Солнце клонилось к закату, тянуло тёплой пылью и запахом бензина.
Дед ехал домой по разбитой дороге, и колёса «Москвича» глухо бу́хали на кочках.
В ящиках на заднем сиденье покачивались остатки помидоров — почти всё продал, но радости не было.
В деревне уже начинали топить бани, в воздухе висел сладкий запах дыма и сена.
Соседские дети гоняли мяч у дороги, кто-то издалека крикнул «Дед Платон вернулся!» — и снова побежал за мячом.
А дед смотрел вперёд, морщился, будто от солнца, хотя солнце уже садилось.
Он загнал машину за калитку, выключил мотор.
Во дворе тихо, только где-то в кустах потрескивали кузнечики.
Жена вышла на крыльцо, вытирая руки о передник:
— Ну как, продал?
— Продал… — кивнул дед, но в голосе не было радости.
— Чего такой хмурый?
— Так… день тяжёлый. Люди сейчас не те стали.
Он взял ведро воды, умылся прямо во дворе, под тёплым августовским небом.
Тишина казалась липкой, как будто за забором кто-то стоял и ждал.
Сумерки уже стелились по деревне, и комары роились над травой.
Дед сидел на лавке у калитки, усталый, с кружкой домашнего кваса.
Вдруг из-за поворота донёсся низкий рык мотора.
На улицу вывернула вишнёвая «девятка» с тонированными стёклами.
Машина медленно покатилась вдоль забора, фары полоснули по лицу деда.
Мотор заглох, и наступила тишина.
Двери открылись почти одновременно.
Вышли те самые двое из рынка и Саныч в светлой рубашке.
Казалось, вечер стал на градус жарче.
— Ну что, батя, — сказал Саныч, подходя к калитке, — думал, пронесёт?
— Чего вам надо? — голос деда дрогнул, но он не встал с лавки.
— Садись в машину. Побеседуем.
Дед оглянулся на окна дома — жена, кажется, выглянула, но тут же скрылась.
— Я никуда не поеду, — тихо сказал он.
Парни переглянулись, и один шагнул вперёд, ухватил деда за плечо.
— Пошли, батя. Не хочешь по-хорошему — будет по-плохому.
Через минуту калитка хлопнула, и вишнёвая «девятка» снова рванула с места, увозя деда в сторону лесополосы.
Вишнёвая «девятка» мчала по пустой просёлочной дороге.
Фары выхватывали из темноты пыль, заросли лопуха и редкие столбы.
Дед сидел на заднем сиденье, зажатый между двумя парнями, руки дрожали, сердце колотилось так, что казалось — слышно всем.
Саныч, не оборачиваясь, сказал:
— Батя, ну вот зачем тебе это было надо? По-хорошему ведь просили.
— Я… я никому не должен… — пробормотал дед, но голос сорвался.
— Тут так не живут. Понял? Или в лесу объяснять будем?
Машина свернула на просеку, заскрипела ветками о двери и остановилась.
Вытащили деда наружу, пахнуло мокрой землёй и прелыми листьями.
Ночь была тёплая, луна висела над верхушками сосен.
— На колени, — сказал один из парней.
Дед упал на колени, ладони дрожали, коленки вжались в холодную землю.
— Мужики… Не надо… Я старый… — прошептал он.
— Надо было думать днём, — ответил Саныч, закуривая.
Вдруг вдалеке послышался гул мотора.
Фары прорезали лесную дорогу, и к ним приближалась светлая «шестёрка».
— Кто это? — насторожился Саныч.
Машина резко затормозила, из неё выскочил Витька, внук деда, весь в пыли, с палкой в руках.
— Деда! — крикнул он. — Руки убрали от него, слышите?!
Все замерли.
Дед поднял глаза, блестящие от слёз.
Парни переглянулись, Саныч медленно выдохнул дым и шагнул вперёд…
Лес замер, только где-то вдали ухала сова.
Витька стоял на дороге, сжав палку так, что побелели костяшки.
Фары «шестёрки» били в спины парням, вытягивая длинные тени на земле.
— Я сказал, отпустили деда! — голос дрожал, но в нём было что‑то злое, молодое.
Саныч медленно повернулся к нему, сделал пару шагов вперёд.
Сигарета горела красной точкой в темноте.
— Ты кто такой, герой? — усмехнулся он. — Внук?
— Внук. И если с ним что-то случится — поклялся, пожалеете.
Парни в спортивках переглянулись, один хмыкнул:
— Слышь, Саныч, пацан горячий. Давай, может, поехали?
— Рано, — буркнул тот.
Витька сделал шаг вперёд, палка дрожала в руках.
Дед поднял голову, губы шевелились — то ли молитва, то ли просьба.
В этот момент где-то за лесом взревел мотор ещё одной машины.
Эхо пошло по просеке, и стало ясно — кто-то ещё едет сюда.
Саныч резко обернулся к своим:
— Ладно, сворачиваем. Но это не конец, батя. Мы ещё вернёмся.
Деда рывком подняли с колен, бросили к машине.
Витька замер, не решаясь броситься вперёд.
Фары «девятки» вспыхнули, колёса взвизгнули по песку — и вся компания скрылась в темноте, оставив после себя только облако пыли и запах бензина.
Витька подбежал к деду, опустился на колени.
— Дед… Деда… Ты как?
Ответа не было слышно — только шум листвы и далёкий рёв мотора, уходящего в ночь.
Продолжение следует...