Сергей Викторович, расправив плечи, потянулся всем телом, глубоко вдохнул и, улыбнувшись, прикрыл веки, словно смакуя мгновение. Его радость казалась неподдельной, и в этом не было ничего удивительного. Воздух вокруг них дышал чистотой, пропитанный тонкими ароматами цветущих в палисадниках гладиолусов, с едва уловимыми нотами хвои, долетавшими издалека. Он будто растворял тяжесть в мыслях, заставляя расправить спину и почувствовать лёгкость. Насладившись этим, можно было открыть глаза и погрузиться в зрелище, которое захватывало дух. Перед ними расстилалась бескрайняя даль, где мягкие контуры холмов казались размытыми акварельными штрихами, а узкие овраги — тонкими нитями, прорезанными в зелёном полотне. Даже громоздкие опоры линий электропередач, обычно уродующие пейзаж, отсюда выглядели причудливыми фигурами, застывшими в прозрачной дымке. Их ажурные силуэты и провода, дрожавшие в воздухе, почти сливались с горизонтом, не нарушая гармонии.
Река, широкая и переливающаяся всеми оттенками синего — от глубокого, почти чернильного в омутах до светло-лазурного на песчаных отмелях, — была главным украшением картины. В её спокойной глади отражались облака, подсвеченные закатным солнцем, кроны деревьев, склонённых к воде, и обрывистые берега, подточенные неустанным течением. Солнечные лучи, дробясь на поверхности, рассыпались мириадами бликов, окрашивая воду в серо-золотистые тона, будто художник небрежно мазнул кистью по холсту.
— Как же здесь замечательно! — воскликнул Сергей, и его голос прозвучал искренне, с ноткой восторга, будто он впервые оказался на этом обрыве.
Марина Викторовна, стоявшая рядом, кивнула, полностью разделяя его чувства. Это место, высокий обрыв над рекой, всегда вызывало у неё особое волнение. Ей нравился этот край — просторный, живописный, полный жизни. За их спиной раскинулся посёлок, уютно устроившийся на плато между речной долиной и тёмной стеной соснового бора. Лес, словно страж, вставал за последними домами и заборами, будто говоря: «Хватит, люди, дальше не лезьте, оставьте природу в покое». И посёлок, словно подчинившись, замер, обратив окна и палисадники к светлому речному простору.
На деле причина была иной. Жителей становилось всё меньше. Люди уезжали, оставляя дома пустовать. Без хозяев избы ветшали: крыши проваливались, зарастая травой и молодыми деревцами, стены темнели, а пустые окна смотрели на мир с немым укором. Но посёлок не сдавался. Он жил: пылил единственной дорогой, благоухал цветниками, зеленел огородами, дымил печными трубами. Шумели пилы и газонокосилки, лаяли собаки, кричали петухи, гудели моторы. А ещё звучали голоса — смех, песни, споры, плач жителей и гостей. Последних было немало: край славился грибами, ягодами, рыбой и дичью, привлекая любителей природы.
Марина никогда не увлекалась ни рыбалкой, ни сбором грибов, ни, тем более, охотой — времени на это не хватало. Лишь пару раз, ещё в первые годы их брака, она пыталась напроситься с Сергеем в его поездки за город, но он мягко отказывал, ссылаясь на мужскую компанию и её неготовность к таким вылазкам.
— Марина, ну что ты там будешь делать? — говорил он тогда, посмеиваясь. — Сидеть в лодке, комаров кормить? Или по болотам за грибами лазить? Это не твоё, поверь.
— А вдруг моё? — возражала она, но без особой настойчивости. — Хочу попробовать, Серёжа. Вдруг мне понравится?
— Не выдумывай, — отмахивался он. — Лучше дома останешься, отдохнёшь. А я вернусь с уловом, приготовим что-нибудь вкусное.
Марина уступала, хотя в глубине души ей хотелось разделить с ним эти поездки, почувствовать себя частью его мира. Но в этом посёлке она бывала часто, хоть и ненадолго, с ночёвкой или без. Каждый раз её поражал местный воздух, от которого у горожан, привыкших к городскому смогу, слегка кружилась голова. Ночью посёлок окутывали тишина и прохлада соснового бора, особенно приятные в летний зной. Она любила стоять на крыльце дома Людмилы Евгеньевны, вдыхая запах трав и слушая, как ветер шелестит в кронах сосен.
Здесь жила Людмила Евгеньевна, мать Сергея и бывшая свекровь Марины, учитывая их разрыв. Общение с этой женщиной действовало на Марину не менее живительно, чем природа. Людмила Евгеньевна, несмотря на возраст, сохраняла удивительную бодрость и утончённую красоту, больше подходящую городской даме, чем сельской жительнице. Её стройная фигура, прямая осанка и седые волосы, аккуратно подстриженные и свободно лежавшие на плечах, молодили её. Глаза, большие и лучистые, она до сих пор слегка подводила, а губы всегда хранили лёгкую улыбку, будто она знала какой-то секрет, недоступный другим.
— Людмила Евгеньевна, вы прямо как из города, — сказала как-то Марина, глядя на её аккуратный дождевик и чистые перчатки, несмотря на работу в огороде.
— А что, Марина Викторовна, в посёлке нельзя быть элегантной? — рассмеялась та, поправляя волосы. — Жизнь здесь не повод забывать о себе. Да и цветы мои требуют ухода, а им, знаешь, всё равно, в чём я хожу.
Сергей вырос в этом посёлке, в те времена, когда жизнь здесь кипела. Работали школа, фельдшерский пункт, автомастерская, лесопилка, а на окраине шумела молочная ферма, наполняя воздух специфическими запахами и протяжным мычанием. Но за полвека всё изменилось: посёлок опустел, ферму забросили, школу закрыли, фонари погасли. Людмила Евгеньевна, бывшая учительница той самой школы, осталась здесь, пережив мужа и вырастив Сергея. Она ждала сына, хоть и знала, что он приезжает всё реже. Её жизнь была связана с этим местом, и уезжать она не собиралась.
— Серёжа, ты бы почаще приезжал, — говорила она иногда, разливая компот по стаканам. — А то я тут одна с котом да книгами. Скучно без вас.
— Мама, ты же знаешь, работа, дела, — отмахивался Сергей, но в его голосе чувствовалась неловкость. — Мы приедем, обещаю. Вот выберемся на выходные, и всё.
Марина тогда кивала, поддерживая его, хотя знала, что обещания часто оставались пустыми. В первые годы их брака они приезжали сюда чуть ли не каждые выходные, ели домашнюю еду, пили вишнёвый компот, гуляли по лесу, купались в реке, провожали закаты. Но со временем визиты становились реже, а последние два года они и вовсе не появлялись. В этот приезд Марина заметила, что Людмила Евгеньевна постарела. Её движения стали чуть медленнее, плечи слегка сутулились, но компот остался таким же вкусным, а дом — уютным, с мягким тиканьем часов, заглушаемым мурлыканьем кота и шелестом листвы за окном.
Марина познакомилась с Людмилой Евгеньевной ещё до свадьбы, ожидая худшего, начитавшись историй о строгих свекровях. Она представляла себе холодную, придирающуюся женщину, готовую раскритиковать её за любую мелочь. Но вместо этого её встретила тёплая улыбка и доброжелательный взгляд.
— Марина Викторовна, пойдёмте, я вас чаем угощу, с ромашкой и травами, — сказала Людмила Евгеньевна, мягко коснувшись её руки сухой, тёплой ладонью. — А то вы от волнения совсем бледная, того и гляди в обморок хлопнетесь.
Марина, растерявшись, пошла за ней. Дом Людмилы Евгеньевны удивил её: вместо типичной деревенской избы — уютное пространство с книгами, цветами и огромным котом, мурлыкавшим так громко, что заглушал гудение холодильника. Бревенчатые стены, низкий дверной косяк, о который Марина тут же стукнулась лбом, и большая печь создавали особую атмосферу, но всё это выглядело неожиданно изысканно благодаря заботе хозяйки.
— Ой, осторожнее, Марина, — улыбнулась Людмила Евгеньевна, прикладывая к её лбу полотенце со льдом. — Надо поклониться дому, он старинный, с характером.
— Наклониться, вы имеете в виду? — уточнила Марина, потирая ушибленное место.
— Нет, именно поклониться, — возразила хозяйка, её глаза лукаво блеснули. — В старину проёмы делали низкими, чтобы гость, входя, кланялся хозяевам, показывая уважение.
— Мама, хватит грузить Марину своими байками! — вмешался Сергей, ввалившись в дом с улицы. — Она и так еле живая от переживаний, а ты ей про поклоны рассказываешь.
— А ты, Серёжа, не перебивай, — отмахнулась Людмила Евгеньевна, но её голос был полон тепла. — Лучше помоги мне накрыть на стол, раз уж приехал.
Марина тогда почувствовала себя легко и свободно. Дом, как и его хозяйка, очаровал её. Мебели было мало: диван, книжный шкаф, круглый стол с ажурной скатертью. Зато книг и цветов — в избытке. На подоконниках и полках стояли горшки с яркими растениями, а шкаф ломился от томов — от классики до современных романов. Марина, сама любившая книги, невольно залюбовалась этой коллекцией.
— Людмила Евгеньевна, у вас столько цветов! — вырвалось у неё во время первого визита. — Это вы сами их выращиваете?
— А как же, — кивнула хозяйка, разливая чай. — Без них дом был бы пустым. А книги — это моя слабость. Бывало, ночами читала, пока в школе работала. Теперь вот времени побольше, а глаза уже не те.
— Мама, ты ещё скажи, что по ночам свечи жгла, как в старину, — поддел Сергей, усаживаясь за стол. — Марина, не слушай её, она тебе до утра будет свои истории травить.
— А ты, Серёжа, не ворчи, — улыбнулась Людмила Евгеньевна. — Лучше расскажи, как вы там, в городе, живёте. А то приезжаете раз в год, и то наскоком.
Марина улыбнулась, слушая их перебранку. В тот первый визит она поняла, что Людмила Евгеньевна — не просто свекровь, а человек, с которым ей легко. Тогда они с Сергеем часто приезжали сюда, ели домашнюю еду, пили вишнёвый компот, гуляли по лесу, купались в реке, провожали закаты. Но со временем визиты становились реже, а последние два года они и вовсе не появлялись. В этот приезд Марина заметила, что Людмила Евгеньевна постарела. Её движения стали чуть медленнее, плечи слегка сутулились, но компот остался таким же вкусным, а дом — уютным, с мягким тиканьем часов, заглушаемым мурлыканьем кота и шелестом листвы за окном.
— Как же здесь здорово! — громко повторил Сергей, вырывая Марину из воспоминаний. — Воздух, природа! Смотри, даже скамейку у обрыва поставили. Теперь можно вечерами любоваться закатом. И лес, говорят, в этом году полон грибов. А ещё в соседнем посёлке магазин нормальный открыли. Скоро, может, и здесь торговля появится.
Сергей расхаживал по обрыву, жестикулируя, указывая то на реку, то на лес. Его слова звучали как речь гида или риелтора, расписывающего достоинства недвижимости. Марина слушала его, но в голове крутились мысли о прошлом. Она вспоминала, как впервые оказалась здесь, как Сергей, тогда ещё жених, привёз её к матери. Тогда всё казалось таким простым и светлым.
— Слышал, в следующем году газ проведут, — продолжал Сергей, не замечая её задумчивости. — Про печь можно будет забыть. Цены на дома сразу взлетят, дачники набегут, охотники всякие. Мама, наконец, телевизор из коробки достала, — добавил он, обернувшись к Марине. — Мы его лет пять назад привезли, а она всё упиралась.
— Серёжа, не ворчи на мать, — раздался голос Людмилы Евгеньевны с тропинки, ведущей к дому. Она вышла из сада, неся корзину с яблоками, спелыми и румяными, отяжелевшими от сока. — Телевизор ваш мне без надобности, я и без него обхожусь. А вот газ — это дело хорошее, меньше дров таскать придётся.
— Вот-вот, — подхватил Сергей, оживившись. — Главное — природа. Это же рай! Больше ничего и не нужно человеку, чтобы встретить старость спокойно.
Слова Сергея о старости, произнесённые с беспечной лёгкостью, ударили Марину, словно хлёсткий пощёчина. Грудь её стянуло от боли, в горле запершило, а в глазах защипало от подступивших слёз. Прекрасный пейзаж — река, холмы, закатные облака — будто потускнел, утратив краски. Благостное настроение, всегда охватывавшее её на этом обрыве, испарилось, сменившись холодом, пробиравшим до костей, будто не август стоял, а промозглая осень. Слово «старость» повисло в воздухе, тяжёлое, как дверной засов, захлопнувший её в тёмном, сыром подвале безнадёжности.
— Ладно, Марина, мне пора, — произнёс Сергей, отводя взгляд и теребя ремень сумки. — Ещё до города добираться, а там пробки. Слушай, я домой не зайду. Передай Людмиле Евгеньевне, что вспомнил о срочном деле. И ещё… — он запнулся, подбирая слова, — не приходи больше в нашу, то есть в бывшую нашу квартиру, хорошо? Я всё равно от аренды отказываюсь. Дорого. Да и вообще…
Его голос дрогнул, слова застревали, будто он сам не хотел их выговаривать. Марина молчала, не находя сил ответить. Мысли её путались, но она не собиралась облегчать ему этот разговор.
— В общем, Марина, у нас теперь разные жизни, — выпалил он, словно рассердившись на собственную нерешительность. — У тебя своя, у меня своя, новая. Не держи на меня зла, ладно? Так уж вышло. Ты же не одна осталась, правда? Ну, счастливо.
Сергей развернулся и ушёл, его шаги затихли на тропинке, ведущей к машине. Марина осталась одна на обрыве, глядя на реку, где последние блики закатного солнца растворялись в воде. Она попыталась вспомнить счастливые моменты своей жизни, но в голове всплывали лишь обрывки: детский смех, юные мечты, надежды, которые так и не сбылись. Всё это казалось черновиками, набросками, которые она не успела переписать набело. Жизнь, яркая и настоящая, пролетела мимо, оставив её у пустого корыта, как в старой сказке.
Марина родилась в семье военного, Владимира Евгеньевича, для которого служба была единственным достойным занятием. Он считал, что его потомки должны продолжать эту традицию, быть мужчинами, солдатами. Но судьба распорядилась иначе: вместо сына родилась дочь, а мать Марины погибла при сложных родах в захудалом военном госпитале. Владимир, погоревав, отвёз крохотную Марину к своей матери, Галине Ивановне, и вернулся к службе. Так девочка осталась без матери и почти без отца, который, поглощённый долгом, не находил времени для дочери.
Галина Ивановна, женщина немолодая и не слишком здоровая, взяла внучку на воспитание. Она не сочиняла сказок о родителях, улетевших спасать далёкие планеты. Марина рано узнала правду: мамы нет, а отец служит где-то далеко, и до неё ему, похоже, нет дела. Жили они скромно. Пенсия Галины Ивановны, её подработки вахтёршей и редкие переводы от Владимира едва покрывали расходы. Марина, будучи ребёнком, не замечала бедности. Её не смущали ношеные платьица от соседки, потрёпанные книжки с недостающими страницами или игрушки с отломанными лапами. Даже отсутствие велосипеда не огорчало: соседский мальчишка, добродушный Гриша, давал ей кататься на своём.
— Гриша, можно я ещё разок проеду? — просила Марина, держась за руль его старенького велосипеда, покрытого царапинами.
— Катайся сколько хочешь, — отвечал тот, широко улыбаясь. — Только не разбей, а то мама меня прибьёт.
— Да я аккуратно! — смеялась она, налегая на педали и чувствуя, как ветер треплет волосы.
Продолжение: