Есть вещи, которые лучше бы навсегда остались на дне. На дне рек, на дне памяти, на дне заколоченных ящиков в забытых богом промышленных зонах. Я это знаю не понаслышке. Я видел, как такая вещь всплыла на поверхность.
Наш старый сухогруз, «Толстолобик», был ржавым, скрипучим корытом, которое знало Волгу лучше, чем любой лоцман. Экипаж ему под стать: капитан Михалыч, пропивший печень, но не речную хватку; механик Петрович, угрюмый, как осеннее небо, и говоривший только с дизелем; и мы с Саньком, два молодых палубных матроса, мечтающих заработать на нормальную жизнь и свалить с этой посудины куда подальше.
Именно мечта о деньгах и толкнула нас на тот рейс. «Левый» рейс. Михалычу позвонили какие-то серьезные люди и предложили вдвое больше, чем мы зарабатывали за полгода. Задача — забрать три опечатанных промышленных контейнера из заброшенного порта под Энгельсом и доставить их в Астрахань. Порт тот был частью старого «почтового ящика» — закрытого НИИ, где в советские времена, по слухам, занимались какой-то биологической дрянью. «Старое оборудование на утилизацию, — буркнул Михалыч. — Наша задача — забрать и молчать».
Контейнеры выглядели зловеще. Огромные, серые, без маркировок, с толстыми стенками, как у рефрижераторов, но без холодильных установок. Мы погрузили их и пошли вниз по реке. Первые сутки прошли спокойно. Жара, сонная вода, ленивые чайки. А потом, ночью, я почувствовал запах.
Странный, тошнотворно-сладкий, похожий на гниющие фрукты и озон после грозы. Я пошел по палубе и увидел его источник. У основания одного из контейнеров, там, где сварной шов слегка разошелся, натекла небольшая лужица. Это была густая, почти прозрачная слизь, переливающаяся на свету всеми цветами радуги. Я подозвал Михалыча.
Он посветил фонариком, и его лицо окаменело. Не говоря ни слова, он ушел в рубку. Мы слышали, как он орал в спутниковый телефон на тех, кто дал нам груз. Вернулся он черный, как туча.
«Так, бойцы, — прохрипел он, и в его голосе звенел металл, которого я никогда не слышал. — Правило номер один. Никто. Ни при каких обстоятельствах. Это дерьмо. Не трогает. Руками, ногами, баграми — ничем. Петрович, завари эту щель к чертовой матери».
Петрович, матерясь, притащил сварочный аппарат и наложил на щель уродливый, бугристый шов. Лужицу слизи мы обходили по широкой дуге. Она казалась почти безобидной.
Она не была безобидной.
На следующий день, во время швартовки у топливного причала, Санёк оступился. На палубе после дождя было скользко. Он взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, и его ладонь угодила прямо в новую, натекшую за ночь лужицу.
«Тьфу, дрянь какая!» — он отдернул руку.
Слизь была липкой. Она не стряхивалась. Она ползла.
Мы смотрели на это, оцепенев от ужаса. Это было не быстро. Это было медленно, методично, неотвратимо. Прозрачная пленка обволокла его кисть, потом поползла выше по рукаву его робы. Санёк закричал. Он пытался содрать ее другой рукой, но слизь тут же переползла и на нее. Он бился о борт, как пойманная рыба.
«Помогите!» — кричал он.
Но как? Чем? Михалыч схватил пожарный топор, но замер, не решаясь ударить. Куда бить?
Слизь уже покрывала его грудь. Его крики становились глуше. Мы видели, как под полупрозрачной пленкой его одежда, а затем и кожа, начали размягчаться, терять форму, превращаясь в такую же дрожащую субстанцию. Он перестал кричать и начал задыхаться. Последнее, что я видел, были его широко раскрытые, полные ужаса глаза, которые смотрели на меня из-под колышущейся массы. А потом и они растворились.
Через две минуты на палубе, где только что стоял мой друг, лежал подрагивающий, увеличившийся в объеме холмик пульсирующей протоплазмы. Ни крови. Ни костей. Ни крика. Санёк просто перестал существовать, став частью этой твари.
Мы заперлись в рубке. Петрович, Михалыч и я. Нас трясло. Мы смотрели через иллюминатор, как эта тварь, наш бывший друг, медленно, очень медленно, поползла по палубе. Она не искала нас. Она просто исследовала пространство. Она была как гигантская амеба, перетекающая с места на место, оставляя за собой блестящий след.
«Надо глушить ее, — прохрипел Петрович, приходя в себя. — Дизель заглохнет, и мы тут как в консервной банке».
Он выскользнул из рубки и побежал в сторону машинного отделения. Мы с Михалычем ждали. Через пять минут рев дизеля, который был саундтреком всей нашей жизни, захлебнулся и затих. Наступила мертвая тишина.
Петрович не вернулся.
Мы поняли, что тварь просочилась в машинное отделение. Она поглотила и его. И теперь она стала еще больше.
Начался ад клаустрофобии. Мы сидели в запертой рубке, вслушиваясь в звуки. Мы слышали, как оно скользит по металлу снаружи. Как оно пробует на прочность двери. Прошел день. Потом ночь. Мы сидели без еды, без воды, боясь издать хоть звук. А оно ждало. Оно было терпеливым.
И тогда оно показало нам новое дно безумия.
Утром, когда взошло солнце, мы посмотрели на палубу. Тварь застыла посредине, огромная, колышущаяся, как студень. И на ее поверхности, там, где не было ничего, кроме дрожащей протоплазмы, начало проступать лицо. Искаженное, как отражение в кривом зеркале. Лицо Санька. Его рот беззвучно открывался и закрывался. Глаза были пустыми, но они смотрели на нас. Тварь не просто поглощала. Она запоминала. Она дразнила нас последним образом нашей жертвы.
Михалыч не выдержал. Он схватил ракетницу.
«Оставайся здесь, Юрок, — сказал он мне, и в его глазах я увидел не страх, а ярость старого волка. — Я эту гадину с собой на дно утащу».
Он вышиб дверь и выскочил на палубу. Я видел, как он стреляет в тварь из ракетницы. Сигнальная ракета вошла в студенистую массу и потухла. Тварь хлынула на него, как волна. Михалыч успел добежать до бортовых кингстонов и рвануть рычаги.
Я остался один. Я слышал, как в корпус судна начала поступать вода. Я слышал, как снаружи колышется и пульсирует тварь, поглотившая капитана. Теперь на ее поверхности проступало уже два лица. Они молча смотрели на меня через иллюминатор.
Я понял, что это конец. Мой. Или ее.
Я вылез через верхний люк на крышу рубки. Баржа медленно, но верно уходила под воду. Тварь, почувствовав опасность, задвигалась быстрее, пытаясь переползти наверх. Я выстрелил последней ракетой в небо. Красная звезда отчаянной надежды. И прыгнул.
Вода была ледяной. Я плыл, не разбирая дороги, подальше от тонущего «Толстолобика». Я обернулся и увидел, как ржавая палуба скрылась под водой, а на ее месте остался лишь огромный пузырящийся водоворот. Он втянул в себя все. И тварь, и моих друзей, и часть моей души.
Меня подобрали рыбаки через несколько часов. Я рассказал им все. Они решили, что у меня шок и помутнение рассудка от гибели товарищей. Официальная версия — нарушение техники безопасности, старое судно, несчастный случай. Никто не стал искать таинственный груз на дне Волги.
Я уехал. Далеко от рек, озер и любой большой воды. Я работаю на стройке в пыльном городе. Но я не излечился. Иногда ночью я просыпаюсь от кошмара. Мне снится, что я стою на палубе, а на меня медленно ползет дрожащая, студенистая масса. И на ее поверхности — мое собственное лицо. И я вспоминаю правило, которое мы нарушили. Единственное правило, которое имело значение.
«Не трогай слизь».
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#ужасы #фантастический триллер #река #байки речников