У нас была ясная и чётко выстроенная система управления — плановая экономика. Её отличала одна важная черта, которую принято называть «человеческим фактором». Именно он, как мне кажется, наглядно показывает разницу между тем, что было и что стало.
Система разрушилась вовсе не из-за идеологии, как принято говорить, и не потому, что «всё было плохо». Её подорвали куда более прозаичные вещи: отсутствие платежей за поставленную продукцию, разрыв логистических цепочек и нарушение механизма обеспечения.
Что касается кадров — дефицита не было. Система обеспечивала предприятия специалистами с избытком, особенно на фоне падения производства. Особенностью подготовки было то, что руководители среднего звена и инженеры формировались как универсальные специалисты. Они умели решать производственные, технологические, экономические, а при необходимости и правовые вопросы. Таких готовили наши вузы, и это позволяло минимизировать издержки и сохранять высокую эффективность.
Каждое подразделение получало свою чёткую задачу, которая, в совокупности с другими, обеспечивала выполнение общей плановой цели. Проблемой был лишь документооборот — с ростом показателей росло и количество бумаг. Но даже эту проблему можно было бы решить — будь тогда в распоряжении хотя бы планшеты или современные компьютеры.
Это была самая эффективная система управления народным хозяйством. Она позволяла добиваться невероятных результатов.
Но, как всегда, «разруха» началась сверху. Во власть пришли некомпетентные люди, которые перестали ставить качественные, продуманные задачи. Следом посыпалась система образования. Последней умерла — промышленность.
Да, повторю: это была лучшая из существовавших систем, и восстановить её сегодня — задача крайне сложная и затратная. Однако на уровне предприятий, особенно на постсоветском пространстве и в Китае, всё равно строятся механизмы, в своей сути повторяющие советскую модель. Китай — яркий пример её успешного применения.
Мы же, под давлением внешнего информационного пространства, в начале 90-х отказались от неё. Нас затопили потоки «консультантов», говорящих на ломаном русском, оперирующих непонятными терминами. Чиновники слушали и кивали.
Советские специалисты — грамотные, универсальные — начали искать альтернативы. Среди подходящих на тот момент — японская и южнокорейская модели управления. Они предполагали чёткое планирование, жёсткую дисциплину, эффективную логистику. Отличие было в другом: в этой системе человек стал просто исполнителем с узким набором функций. За самостоятельность — штраф. За инициативу — увольнение. Это дало мгновенный эффект, но сломало дух. Работа потеряла творческую составляющую, а советский человек вдруг осознал: он — никто.
К концу 90-х и этой модели стало не хватать. Люди стали «глотать» свободы. Сначала — как в СССР: свобода слова, собраний, мнений. А потом свободы эти стали превращаться в национализм, эгоизм, преступность, разврат, наркоманию и цинизм. Всё тёмное вышло наружу.
Чиновники и силовики увидели в предприятиях источник доходов и наживы. Многие компании стали акционерными обществами, а значит — без государственной защиты. Осталось только грызня за доли, но об этом — не сейчас.
Советские специалисты продолжали искать решения. К счастью, подтянулась новая волна — наши ребята, обученные в западных вузах. Благодаря их лекциям, программам и наблюдениям, удалось адаптировать и усовершенствовать азиатскую модель.
Главное отличие — аналитика всех внешних факторов, влияющих на производство: от экономики и политики до бандитизма и погоды. Потому что в тот момент любой губернатор, криминальный авторитет или силовик мог стать «фактором», способным сорвать производственный план.
И вот — механизм начал работать. Он корректировался под новое законодательство, под новые реалии, но продолжал функционировать.
Во время изучения этих систем мы наткнулись и на другую информацию — о механизмах влияния на общество. О том, как с помощью небольших усилий можно изменить сознание целой нации. Тогда нам это казалось чем-то далеким, абстрактным. Казалось, что это не про нас.
Но раз уж деньги на изучение были потрачены — пришлось вникнуть. И вот — кратко:
Политики действуют по схемам спецслужб.
Артисты — финансируются, продаются, управляют мнениями. У каждого жанра — своя «пирамида влияния».
Учёные — получают гранты, премии, публикации. Институты — на крючке.
Религия — под видом традиции создаются новые лидеры, внедряются изменённые догматы, откорректированные по маркетинговым исследованиям.
Агенты влияния присутствуют в каждой сфере.
Инструкции по «мероприятиям» — чёткие. Атрибутика, лозунги, провокации — всё по сценарию.
Тогда мы считали, что нас это не касается. Что это всё — для кого-то другого. И поражало, насколько легко и просто это всё работает.
Спустя 10 лет всё это появилось на улицах наших городов. Именно тогда появилось понятие «цветная революция».
Но есть ещё один тревожный момент. Когда я разговаривал с людьми, которых знаю со времён учёбы, — адекватные, умные, образованные... Я им говорил: «Я читал об этом. Это всё по сценарию». А они смотрели в пустоту и говорили: «Нет. Это другое».
Словно существует нечто, воздействующее не на разум, а на подкорку мозга. Биологическое? Химическое? Психологическое? — не знаю. Но словами это не пробить.
Что делать?
Создавать новую науку. Учить этому в школе и вузах.
Ввести предмет, прямо называя вещи своими именами:
«Проблемы современного общества и цветные революции».