Утро было как утро. Ничего нового, кроме опухшего лица в зеркале, которое всё никак не хотело соглашаться с понедельником.
Валентина на автомате включила чайник, бросила в термос вчерашний пакетик и, влезая в привычную «униформу» — серые спортивные штаны и свитер с пятном от чего-то сладкого — направилась к двери.
Ключ, замок, щёлк — и она вышла на лестничную клетку.
И застыла.
Её коврика не было.
Того самого — облезлого, потерявшего форму, цвета и смысл. С дыркой посередине, как память о соседе с третьего, который когда-то курил прямо у дверей, роняя окурки с философской небрежностью.
Вместо него лежал новый.
Яркий.
Жёлто-зелёный, как обёртка от освежающей конфетки.
И с надписью.
“Добро пожаловать!”— жирными, весёлыми буквами, как будто не к ней домой, а на пикник к радужным единорогам.
Валентина поджала губы.
— Что за цирк…
Наклонилась. Потрогала коврик. Новый. Мягкий. Как будто из рекламной рассылки.
— Где мой коврик?..— тихо спросила она у двери, стены и внезапной яркости этой восторженнойрадости.
Обернулась — может, шутка? Кто-то из соседей решил «осчастливить»?
Но дверь напротив была закрыта. Под ней — чужой коврик. Чёрный. Строгий. Как его владелец в пенсне и шапке-ушанке.
Третий этаж пуст. Никого.
Она стояла и смотрела на это “добро пожаловать”, как на пощёчину.
— Кому я тут нужна, чтоб ещё и добро пожаловать?!
Её прежний коврик был… её.Потёртый, но надёжный. Седой, как старый друг. Он знал её обувь, её шаг, её раздражение от мусорного бака у подъезда.
А этот — чужой. Чистый. С подмигиванием. С претензией.
Она медленно открыла дверь обратно.
Зашла.
Вернулась с тряпкой — мимоходом зацепила коврик ногой.
Он остался на месте, пружинисто распластавшись — как будто нарочно.
— Ах ты, прилипала позитивная...— пробормотала Валентина. — Влез в мою жизнь, как будто кто звал.
Она закрыла за собой дверь.
И коврик остался лежать.
Смотрящий в подъезд своей бессовестной доброжелательностью.
На следующее утро коврик по-прежнему лежал.
Весёленький. Улыбчивый.
Словно знал, что ей опять не выспаться, и ждал — как назло.
Валентина покосилась на него, когда выходила — и прошипела:
— Добро пожаловать… ещё скажи — заходи, раздевайся, чувствуй себя как дома…
Соседка с пятого — та, что раньше здоровалась только в високосный год — вдруг остановилась у лестничного пролёта, глянула на неё и... улыбнулась.
— Ой, Валечка, доброе утро! Кофточка у вас такая уютная!
Кофточка. Уютная. У меня.
Валя вгляделась в пятно на рукаве. То ли варенье, то ли соус. То ли жизнь.
— Угу, — пробормотала она, зажав пакет с мусором.
На подоконнике у почтовых ящиков вдруг появился цветок в горшке. Настоящий. Живой. С подписью на картонке:
“Для настроения. От неизвестного.”
А подъездный мальчишка, который обычно сплёвывал жвачку под её дверь, внезапно придержал ей дверь и сказал:
— Здравствуйте.
Валентина чуть не уронила пакет.
— Здравствуйте... тебе, — пробормотала она, отойдя на шаг.
Что-то происходило.
Это был не подъезд. Это была психологическая атака.
Как будто весь дом решил сменить настроение на «бодрое», а её не предупредили.
— Заговор…— шептала она себе, поднимаясь домой. — Заговор доброжелательности…
Она вошла в квартиру, кинула ключи, встала в коридоре.
Постояла.
Вышла обратно.
Посмотрела на коврик.
Он лежал всё так же. Лицом вверх. Шрифт игривый. Цвет — будто под заказ к весне.
Валентина присела на корточки.
Молча.
Взялась двумя пальцами, как за грязную тряпку, и перевернула его.
Надпись скрылась.
Теперь — просто коврик. Без слов. Без зова.
Она выдохнула.
Зашла обратно.
И даже чуть успокоилась.
Как будто поставила забор между собой и этим сюсюкающим миром, где все вдруг решили, что улыбаться — это обязательно.
***
Утро. Вторник.
Валентина выходит из квартиры и... останавливается.
Коврик снова лежит лицом вверх.
“Добро пожаловать” сияет, как вызов.
— Ты издеваешься?
Валя не глядя переворачивает его обратно.
С силой.
С таким выражением лица, будто припечатывает судебное решение к столу.
Среда.
Встаёт по будильнику, выходит — коврик опять надписью вверх.
Тот же шрифт. Тот же дебильный энтузиазм.
Она опускается на корточки, смотрит.
Тщательно, с холодным интересом.
— Кто? Кто ты? Кто решил, что мне надо, чтоб меня куда-то “приглашали”? Кто лезет со своим обаянием?
Опять переворачивает.Медленно. Почти ритуально.
Четверг.
Повторяется всё до миллиметра.
Тихая война началась.
Днём в автобусе она сидит и думает.
«Володька бы посмеялся. Сказал бы — ну коврик, Валь, серьёзно? А потом перевернул бы сам, молча. Или выкинул. Или подложил бы новый. Без слов. Как он умел».
«Аня бы... не знаю. Наверное, в Инстаграм выложила. “Мама устроила войну коврику, милота.” И смайлики. Аня умеет делать милоту».
«Ира... Ира бы поняла. Она всегда понимала. До монастыря. А потом — всё. Телефон отключила. Пишет письма от руки, присылает на Пасху. В одном было: “Не закрывайся в себе, Валя. Не упирайся в стены.” А я что — в стены упираюсь? Я просто хочу коврик без слов».
Вечером Валентина садится на табурет в прихожей.
Тишина. Только холодильник дышит с хрипотцой.
На вешалке — один плащ, один пакет.
На тумбочке — один ключ.
В квартире — одна жизнь.
Коврик под дверью — это уже не коврик.
Это граница.
Между её тишиной и их вежливостью.
Между “я дома” и “мы все тут рады вас видеть”.
Между реальным одиночеством и принудительной доброжелательностью.
В пятницу утром она снова выходит.
И снова видит надпись.
Смотрит.
Долго.
Не торопясь.
Будто рассматривает памятник.
И говорит, шепча, чтоб не услышали:
— Это я тебе не “добро пожаловать”, а “до свидания”.
Переворачивает.
Закрывает дверь.
И остаётся с собой.
С этим выбором.
С этим ковриком.
Вечером в субботу Валентина решилась.
Хлопнула настольной лампой, достала отрывной блокнот со скидками на крупу, отыскала чистый лист. Долго глядела в него, как будто собиралась писать завещание.
Взяла ручку. Почерк получился нервный, строчный, почти детский:
«Прошу не вмешиваться в мой коврик. Это не территория вашего позитива.»
Приклеила листик скотчем на входную дверь.
Шлёп-шлёп — два кусочка. Надёжно. Как на военное время.
Отошла на шаг.
Посмотрела.
Гордо.
Закрыла дверь.
Наутро — вышла проверить.
Коврик всё так же лежал — лицом вверх, конечно.
И на её записке, ниже, чужим почерком, приписка:
“А жаль. Вам бы не помешал.”
Никакой подписи. Просто… приговор.
Валентина задохнулась от злости.
Не от слов — от их спокойствия.
Она перевернула коврик не руками, а ногой.С демонстрацией.
Будто давила что-то опасное, что могло ещё укусить.
— Ах, не помешал бы… Ну-ну. Идите своей дорогой, “не помешальщики”...
Воскресенье. Утро.
Открыла дверь — автоматически, без мыслей.
Смотрит под ноги.
Коврика нет.
Ни этого, ни другого.
Просто серый бетон. Пыльный, как лицо после тяжёлого сна.
Валентина застыла.
Потом нагнулась, провела пальцами по полу — как будто надеялась, что он просто слился с окружающим.
Пусто.
Ничего.
Словно стерли черту.
Между ней и остальным миром — теперь даже этой границы нет.
В квартире было тихо. Даже холодильник замолчал — то ли обиделся, то ли ушёл в медитацию.
Валентина сидела на кухонном табурете. В тапках, в том самом свитере. Смотрела на дверь.
Она не ждала звонка.
Но всё равно время от времени прислушивалась.
Потом отмахивалась от себя же.
— Ну и что? Никто и не должен звонить. Все живы — и слава Богу.
На тумбочке лежала пыльная открытка с собачкой. Её когда-то привезла дочь из Праги.
Сзади — размашистое: “Мама, не грусти. Я тебя люблю. Надеюсь, ты поставишь эту открытку на полку.”
Она не поставила.
Просто хранила. Как доказательство, что кто-то когда-то вспомнил.
Валентина поднялась, пошла к двери.
Постояла.
Подумала: А может, и правда — написать Ане? Или Ире? Или бабке с первого этажа? Спросить, как здоровье, как давление, как внуки…
Открыла дверь.
И увидела его.
Коврик.
Простой. Серый.
Без надписи. Без весёлого шрифта. Без наигранной жизнерадостности.
Просто коврик. Как точка в конце предложения.
А рядом — бумажка в клеточку.
На ней аккуратно:
“Неважно, как коврик лежит.
Важно, что кто-то помнит, что ты за дверью.”
Валентина постояла, не двигаясь.
Прочитала дважды.
Потом ещё раз — медленно.
Присела.
Провела рукой по поверхности.
Коврик был немного тёплый. Или это ей так показалось.
Она подняла бумажку. Подержала её на ладони, как птицу.
И вдруг стало чуть легче дышать.
Валентина улыбнулась.
Тихо. Без торжества.
Так улыбаются, когда неожиданно находят в кармане старой куртки забытую одинокую монетку, оставленную самой себе.
Она аккуратно подняла коврик.
Поддержала его обеими руками, будто держала не предмет, а мысль.
Перевернула яркой стороной наверх. Ровно. Без перекосов.
Зашла в квартиру. Поставила чайник. Заварила липу.
Наложила себе мед.Настоящий. Не тот, что “для гостей”.
Села.
Чай в руках. Пар поднимается, закручивается над чашкой.
Протянула руку — достала ту самую открытку.
Собачка, морда лохматая.
Сзади надпись: “Мама, не грусти.”
Она протёрла её мягкой тряпочкой.
Поставила на подоконник. Пусть смотрит на улицу. Пусть помнит.
Потом протянулась к телефону.
Протёрла экран.
Открыла список контактов.
Посмотрела.
Пальцем скользнула до «Аня». Не нажала. Просто посмотрела.
Потом в окно.
Снизу кто-то шёл с пакетом.
Воробей прыгал по перилам.
На соседском балконе сушились простыни с ромашками.
И внутри — что-то дрогнуло.
— Может, и правда…— подумала она.
…может, пора сказать кому-то “добро пожаловать”. Хотя бы — в мыслях.
Она сделала глоток.
И просто сидела.
С ковриком у двери,
с чайником на плите,
и с тем новым чувством,
которое всегда приходит незаметно.
Как кто-то, кто всё это время стоял с другой стороны двери.