Давно планировал прочесть прямую речь автора - слишком неоднозначное представление о нём - от эталона внутренней русофобии до кумира современников и от безумца до пророка.
Укрепила это стремление гид, обратившая внимание на его надгробие в некрополе Донского монастыря.
Эпиграфом первому письму строка из "Отче наш".
"...лучший способ сохранить религиозное чувство - это соблюдать все обряды, предписанные церковью".
Негативная оценка своеобразия и отстраненности русской цивилизации.
"...мы никогда не шли рука об руку с прочими народами; мы не принадлежим ни к одному из великих семейств человеческого рода; мы не принадлежим ни к Западу, ни к Востоку, и у нас нет традиций ни того, ни другого. Стоя как бы вне времени, мы не были затронуты всемирным воспитанием человеческого рода".
Болезненный взгляд вокруг - всюду в России чуждое ему, неудобное, непривычное и пугающее, он не видит в русской истории никаких великих свершений, причём звучит это максимально демагогически - создавая невозможность дискуссии, что ответишь на: "Что у других народов обратилось в привычку, в инстинкт, то нам приходится вбивать в головы ударом молота. Наши воспоминания не идут далее вчерашнего дня; мы, так сказать, чужды самим себе".
Удивительно, что пишет о физиологии европейского человека, включающей идеи долга, справедливости, права и порядка, автор всего через пару десятков лет после бесчинств в нашей стране отребья из "великой армии".
Причём, ещё более удивительно, что говоря о шаткости, неуверенности и неопределённости соотечественников, он жил рядом и видел екатерининскую стальную когорту, а пишет всё это в высочайшей точке русской имперской истории, и вскоре европейцы, лишь объединившись и предав, смогли развитие притормозить.
Ну хоть восстание декабристов он называет огромным несчастьем (хотя для кого, опять же, не говорит).
Византия для него жалка и глубоко презираема, а русское православие вызывает истеричную бессильную ненависть.
Москва - Некрополь, климат тоже не мил: "...и это в стране, о которой можно не в шутку спросить себя: была ли она предназначена для жизни разумных существ".
Собеседнице предлагает затвориться в её имении и учит организации распорядка дня, предлагая для начала первые несколько часов избегать общества окружающих и молчать.
Осуждение крепостничества (может и есть сведения об освобождении автором своих крестьян, но я бегло поисковиком таких не нашёл), последовательное и аргументированное, продолжаемое в последующих работах.
Мысль о том, что высший закон - несмотря на неизбежный эгоизм, поступать с другими так, как мы желаем, чтобы поступали с нами.
Разделение миров насущного и потустороннего, размышления о законах посмертия с признанием невозможности философии эти законы установить.
Многословные невнятные рассуждения о способах познания.
"Впрочем, природа познаётся нами не только через опыт и наблюдение, а также и через рассуждение. Всякое природное явление есть силлогизм с большей и меньшей посылкой и выводом".
Невыносимо пространно о том, что естественные науки изучают лишь то, что можно измерить, при том, что определяются законы вселенной Божьей волей, которую измерить нельзя.
С восторгом о современной автору германской философии, которую, впрочем, он не переоценивает, но полон романтических ожиданий от её перспектив (а они превзойдут любые ожидания, нацисты не дадут соврать).
"...идея становится достоянием всеобщего разума лишь в качестве традиции".
Ребёнок рождается животным и разум в нём развивается воспитанием - традицией.
"В день создания человека бог с ним беседовал и человек слушал и понимал его: таково истинное происхождение человеческого разума; психология никогда не отыщет объяснения более глубокого", "...именно бог постоянно обращается к человеку через посредство ему подобных". Уважительная критика Канта.
Философия истории для автора - в поиске всеобщего закона, управляющего сменой эпох, к идее прогресса он относится с сомнением, идеалом считая развитие единого храстианского, исключительно католического, мира (испорченного Реформацией ни с того ни с сего, кто бы мог подумать, очень прискорбно).
"И прежде всего, к чему эти сопоставления веков и народов, которые нагромождает тщеславная ученость? Какой смысл имеют эти родословные языков, народов и идей?".
Перечисление великих личностей с болезненной эмоциональностью - ненависть к Аристотелю и Гомеру, например; пылкая неприязнь к античному искусству, пренебрежение к Китаю и Индии.
"Реформация снова повергла мир в языческую разъединенность; она восстановила те огромные нравственные индивидуальности, ту обособленность умов и душ, которую спаситель приходил разрушить".
Безудержная апология папизма, панегерик Моисею, при этом о самом исходе: "...расселением тупого и непокорного народа".
Интересный труд - у автора в мышлении, безусловно, есть система, многие интересные и звучащие разумно элементы которой уравновешены не меньшим количеством странных мыслей и идей, и на выходе в восприятии эклектика.
В сборнике ещё "Апология сумасшедшего" (названием заставляющая вспомнить труд Эразма Роттердамского).
Противопоставляя любовь к Родине и к истине, задаётся увлекательным вопросом: "Как же случилось, что в один прекрасный день я очутился перед разгневанной публикой...".
Гимн Петру I и "западничеству" и страстный упрёк современникам, отказывающимся от вестернизации. Высокомерно оправдывающимся автор выглядит ещё смешнее, чем надменно вещающим, а нытьё о не написанной им из-за остракизма версии истории России, ещё лучше, а есть ещё и завистливый выпад в адрес "Ревизора", который ещё злее, чем тезисы первого "философического письма" - автору искренне не приходит в голову мысль о разнице между ним и гением.
Список афоризмов - в основном скучных и объёмных, но хватает и ёмких: есть сравнение сна со смертью, христианство - наука жизни и смерти; христианское бессмертие это жизнь без смерти, а не жизнь после смерти.
"Русский либерал - бессмысленная мошка, толкущаяся в солнечном луче; солнце это - солнце запада".
Цитата де Местра, соотнесение религии и науки, снова высокомерное брюзжание о России, рассуждения о немецких философах Шеллинге, Фихте и Гегеле.
Афоризм Берка своими словами: "...есть такая любовь к отечеству, на которую способно существо самое гнусное...".
Патетическая отповедь критикам, помешавшим пути мыслящего человека, под которым, судя по всему, автор подразумевает себя.
Пренебрежительные рассуждения о православии, показывающие лишь, что его автор не хочет знать.
"Социализм победит не потому, что он прав, а потому, что не правы его противники".
Диалектика Гегеля превращается в игру словами, возможную только в языке, в котором из каждого существительного можно по желанию сделать неопределенное наклонение глагола.
Письма: несколько назойливых с оттенком навязчивых идей Пушкину, настойчивые попытки достучаться и напрямую и через посредника до Шеллинга. Послания бывшему сослуживцу Александру Бенкендорфу и императору (с отказом служить по линии финансов, мотивированный интересом к сфере образования); литературная критика; письмо полицмейстеру, в котором автор называет безумной получательницу своего скандального письма.
Есть и вполне содержательные письма; неожиданно уважительные строки о Карамзине; ключевая точка противоестественного раскола между религией и наукой - XVIII век.
Сарказм у автора получается неплохо: "Здесь все живы и здоровы; народность преуспевает; по улицам разъезжают тройки с позвонками, лапотный элемент в полном развитии; ежедневно делаем новые открытия, открываем славян повсюду; на днях вытолкаем из миру всё неединокровное".
При этом очередное письмо Шеллингу на грани подобострастия, а следом хамское послание постоянному российскому собеседнику. Ныть в письмах о своей скорой смерти автор начинает за доброе десятилетие до оной.
Под видом защиты ещё одна шпилька о Гоголе: "Он больше ничего, как даровитый писатель, которого чрез меру возвеличили...". Претензии (обоснованные, впрочем) именоваться лучшим юношеским другом Пушкина, несколько анонимных статей, в одной из которых четыре императрицы XVIII века названы "отребьем их пола".
В поздних текстах поумерились непонимание смысла православия и славословия католицизму, издевкой смотрится благожелательная забота о том, чтобы Герцен выучил какой-нибудь язык, кроме русского.
Впечатление от работы - аристократ из высшего света, переживший минуту славы единственного получившего популярность произведения - первого философического письма, всю оставшуюся жизнь пытается отмыться от этой славы, неудачно изображая снисходительное презрение к вытершей о него ноги публике.
Сложно сказать, был ли он действительно безумцем, проявлений неоправданно высокой самооценки, презрения к окружающим, самоуничижения перед теми, кого автор назначил себе авторитетом и хамства в адрес знакомых - хватает, как и действительно глубоких и интересных мыслей.
С другой стороны, а каким автору быть, унаследовав желчь вместо крови от более приспособленного, но ещё более ненавидевшего современное ему государство российское, деда.
Поучительная история, любопытный артефакт