Елена не помнила, как давно перестала ждать. Сначала — внимания, потом — признания, потом — просто взгляда, не сквозь, а на.
С утра всё шло по привычному маршруту: разбудить сына, оторвать от планшета младшую, найти всем носки, приготовить завтрак, разбудить мужа, заправить кровати, проверить дневник, собрать себя. На работе — сводки, цифры, галочки, приветствия. Всё чинно, всё гладко. И нигде её.
Когда вечером, как обычно, загрузила ноутбук, чтобы просмотреть отчёты и оплатить кружки, увидела письмо.
Без темы. Без адреса отправителя — что-то вроде анонимного ящика с набором букв. Первым порывом было удалить, но что-то — неясное — остановило.
Она открыла.
«Ты не знаешь меня. И это, возможно, к лучшему.
Просто хочу сказать — ты умеешь излучать свет. Не громкий, не праздничный, а тот, что нужен: мягкий, как у ночника в детской.
Спасибо тебе. За то, что ты просто есть.
Восемь букв. Ты сама поймёшь.»
Елена перечитала трижды.
Это что, розыгрыш? Спам? Или чья-то ошибка?
И всё же письмо не вызывало ни раздражения, ни страха. В нём не было флирта, намёков, пошлости. Оно было… тёплым. Как чашка ароматного горячего шоколада, которую кто-то поставил рядом, даже если ты не просил.
Она закрыла ноутбук — и долго ещё сидела в темноте кухни, слушая, как капает вода из неплотного крана.
«Восемь букв», — подумала она.
Что это? Люблю? Скучаю? Прости?
Кто-то вдруг увидел её — не как мать, не как сотрудника, не как фон, а как женщину.
Наутро, чистя зубы, она чуть дольше задержалась у зеркала. Не чтобы выщипать брови или искать седой волос — просто чтобы посмотреть на себя.
Письма приходили по пятницам. Без темы, без подписи. Один и тот же ящик, тот же спокойный стиль.
Но в них было то, чего Елена не получала уже много лет — внимание. Тонкое, точное, будто человек по ту сторону экрана действительно её видел.
«Ты всегда крутишь локон на виске, когда волнуешься. Я заметил это ещё тогда, на дне рождения Кати, помнишь?
Только ты не нервничала, ты будто держалась за себя. Очень по-твоему.
Кстати, ты так и не поёшь? Жаль. У тебя красивый голос. Его хочется слушать.»
Елена читала, замирая.
Кто это? Он был там, на том дне рождения? И правда — она крутила локон. Это привычка с детства. Никто никогда на это не обращал внимания, даже она сама.
Следующее письмо:
«Иногда в лифте от тебя остаётся лёгкий шлейф. Неуловимый.
Не знаю, как он называется, но помню, как пахли те духи, что ты носила в институте. Что-то с жасмином. Они тебе шли.»
Сердце сжалось — это был старый аромат, "Eden", кажется. Она забыла про него, как про многие вещи из прежней себя. А кто-то помнит.
Кто-то… любит запах, голос, привычку.
Елена не знала, ждать ли следующего письма — но ждала.
Каждую пятницу.
Менялась.
Сначала незаметно — просто сделала маникюр, впервые за полгода. Потом — поменяла серый шарф на ярко-алый. Потом — купила ту самую помаду, сливовую, с блеском, которую примеряла десять раз, но каждый раз думала: куда мне?
На курсах рисования она оказалась случайно — точнее, случайно купила абонемент, случайно пришла. Но уже на первом занятии, держа в руках карандаш, Елена вспомнила, как это — создавать, а не только исправлять, подстраивать, считать и не мешать.
Муж не спрашивал.
Он, кажется, и не замечал. В лучшем случае — кивал, когда она надевала новое платье. Один раз сказал:
— Сходила к парикмахеру? Неплохо.
— Я просто выпрямила волосы.
— А, ну, тоже хорошо.
Он продолжал жить рядом.
А письма продолжали напоминать ей, что где-то — есть кто-то, кто знает, что она поёт, замечает, как она волнуется, помнит запах её прошлого.
И каждую пятницу — сердце замирало. Вдруг в новом письме будет что-то ещё?
Что-то, чего о ней не знает даже она сама.
Елена не знала, когда началась перемена. Она не стремилась к ней, не ждала — просто однажды поняла: ей не всё равно.
Зеркало больше не враг. В глазах — интерес. В походке — будто музыка играет.
Муж это заметил, но по-своему.
Не спрашивал прямо, не придирался. Но стал чаще задерживаться дома. Несколько раз предложил вместе поужинать, наливал ей винои вяло улыбался.
Однажды вечером протянул букет — розы, жёлтые.
— Просто так, — пожал плечами, глядя мимо.
— Кто-то умер? — машинально пошутила она, не успев прикусить язык.
Он не обиделся. Или сделал вид, что не обиделся.
Цветы поставила в вазу. Рядом с письмами — она начала их распечатывать и хранить в ящике с бельём. Почему — не знала. Наверное, потому что они были тоже очень личные.
С подругами Елена однажды позволила себе легкомысленность.
— Мне, кажется, пишут тайные письма, — сказала она за кофе в маленьком кафе.
— Серьёзно? Фанат?
— Ну... поклонник. Или наблюдатель. Не знаю.
— Подруга, если ты в понедельник не придёшь с серьгами в форме сердца и мешком подарков, мы тебя больше кофе поить не будем.
Они смеялись. А Елена — улыбалась, будто действительно была чьей-то героиней.
Но смех смехом, а дома — всё тоньше, тише.
Она перестала шутить, когда однажды, перечитывая письма, поймала себя на мысли: а вдруг это уже не игра?
Не лёгкое возбуждение, а чувство?
В пятницу она не выдержала.
Написала в ответ. Просто:
«Кто ты?»
И ответ пришёл быстро. Спустя полчаса.
Короткий, как всегда. Но теперь — с чем-то новым. Болью? Признанием?
«Кто-то, кто видит тебя. И любит.
Восемь букв.»
Она зажмурилась. Сердце заколотилось.
Восемь букв.
Она их считала в голове, как в детстве ромашку:
любит— шесть.
скучаю— семь.
прости— шесть.
люблю тебя— девять.
обнимаю— восемь?
Нет. Она знала, что он имел в виду.
И всё равно повторяла: кто ты? кто ты? кто ты?
Это случилось случайно. Как всё важное.
Обычное воскресенье: дети ушли к бабушке, Владимир чинил кран на кухне, ворча себе под нос, а она решила заказать билеты в театр. Просто захотелось. Для себя.
Зашла в браузер на его ноутбуке — свой она уронил утром и экран потемнел.
И... тут всё произошло.
Почта Владимира была открыта. Та же иконка — бледно-синяя, с маленьким знаком уведомления. Один входящий. Один черновик.
Она уже хотела закрыть, но что-то заставило задержаться.
Иконка папки: "Черновики".
Там были десяткиписем.
Некоторые — незаконченные. Некоторые — с заголовками вроде «письмо 7», «про духи», «голос», «локон». Одно и то же предложение — разными словами, в трёх вариантах. Он искал тон, боялся перейти грань.
Она прокручивала, не дыша.
«…помнишь, как она раньше подпевала телевизору? Это было так по-домашнему. Неужели она этого больше не делает?»
«Я боюсь, что если напишу ещё одно письмо, она почувствует фальшь. А если не напишу — всё остановится. А я не готов.»
«Если она не узнает, значит, я не справился. Но хотя бы попробовал.»
Елена почувствовала, как кровь стучит в висках.
Комната, экран, свет лампы — всё казалось чужим.
Он. Всё это время — он.
Муж, с которым они спали спиной к спине. Муж, который даже не замечал, когда она плачет в ванной. Муж, который приносил жёлтые розы с такой интонацией, будто расшнуровывал ботинки.
Он писал. Искал слова. Напоминал ей о себе — не как о фигуре в углу кухни, а как о мужчине, который всё ещё хочет быть услышанным.
Иллюзия рухнула — и вместе с ней рухнуло равнодушие.
Она закрыла ноутбук.
Пошла в ванную, включила воду — просто чтобы слышать шум.
Сидела на крышке унитаза, пока из-под пальцев не выступили белые луночки.
Он. Это всё был он.
А она? Что она чувствует? Предательство?
Радость?
Ужас от того, что сердце так дрогнуло — и не к другому, а к своему?
Она не знала.
И только одно было ясно: вернуть обратно — уже не получится.
Она не устроила сцену. Не закричала. Не швырнула ноутбук, как это бывает в кино.
Просто встала и ушла в спальню.
Закрыла дверь — не хлопнув.
Долго смотрела на себя в зеркало.
Рассматривала.
Ту самую, которую он пытался разглядеть — письмами, метафорами, голосом без голоса.
Слишком красивая? Странное слово. Не привыкла. Но... сегодня оно зазвучало иначе.
Дверь приоткрылась — нерешительно.
Он постоял, не заходя.
— Ты нашла, да? — тихо, будто рассыплется, если скажет громче.
Она кивнула.
— Нашла.
— Я… не знал, как ещё говорить с тобой, — Владимир шагнул внутрь, руки в карманах, плечи прижаты к шее. — Ты всегда была такая... сильная. Такая занятая. Такая...
Он выдохнул.
— Красивая. В жизни ты слишком красивая. Я теряюсь. Слова теряются.
Елена не сразу ответила. Смотрела на него — и будто видела впервые за много лет.
— А раньше ты не терялся, — сказала спокойно.
— Тогда мы были другими, — пожал плечами. — Я думал, ты сама всё знаешь. Что тебя не надо любить словами.
— А надо было.
— Я понял.
Он замолчал.
— Поздно, да?
Она не знала. Поздно ли?
Боль ещё царапала изнутри, но поверх боли — странная тишина. Не пустая.
Полная чего-то… настоящего.
Наутро всё было, как всегда.
Кофе. Дети в пижамах. Муж — в футболке с пятном от омлета. Владимир читал новости, тихо фыркал, ел вполглаза.
Будничность. Стабильность. Дом.
Елена включила ноутбук, чтобы сверить счета.
Новое письмо.
Без темы.
Открыла.
«Люблю.
Восемь букв.
Всегда.
Владимир.»
Она закрыла крышку.
Не быстро. Аккуратно, как что-то очень ценное.
И улыбнулась не губами, а глазами.