Мне было двадцать девять, когда мне сказали, что детей у меня не будет. Не «может быть», не «давайте попробуем», не «подождите, медицина не стоит на месте». А коротко и по-мужски: «не будет».
Я вышла из кабинета с ватными ногами. Как будто не по полу иду, а по воде, вязкой, холодной. Как будто всё, что было до этого — учеба, свадьба, отпуск в Турции, наши с мужем разговоры о «вот бы двоих, девочку и мальчика» — это теперь не про меня.
А я и не сразу поняла, как сильно это изменит не мою жизнь — а отношение ко мне. Мир вокруг вдруг начал шептаться. Причём громко. Так, чтобы я слышала.
Муж, конечно, сначала сказал, что всё нормально. Что бывает, что мы справимся, что главное — это мы. Через полгода ушёл. Тихо собрал вещи, даже не хлопнул дверью. Просто сказал: «Извини. Я не смогу так. Мне нужны дети». И всё.
А я? А я осталась. На том же месте. В той же квартире, в той же жизни. Только теперь она как будто без окна. Без будущего.
Когда он ушёл, мама почему-то решила, что надо «разобраться». Позвала меня к себе. Там уже сидел папа. Он кашлял в кулак, смотрел в пол и молчал. А мама ходила кругами по кухне, вытирала уже сухую плиту и говорила:
— Я понимаю, ты переживаешь. Но ведь женщина — она для чего создана? Ну как ты думаешь, для чего?
Я молчала.
— Ну скажи. Ну что ты, как рыба.
Я молчала. А она продолжала.
— Я вот всегда считала, что главное для женщины — это семья. Дом. Деточки. Вот ты ж у меня не дура, и работаешь, и всё. Но ведь душа-то… Ну вот не обижайся, доча, но ты теперь как... пустая. Понимаешь?
Да. Понимала. Слишком хорошо понимала.
Потом начался хоровод «заботливых» знакомых. Кто-то прямо спрашивал: «А вы всё ещё не родили?» Кто-то тоньше: «А ты чего, всё на себя время тратишь? Пора бы уже задуматься!» Были и совсем ядреные — одна коллега, узнав про мой диагноз (от кого-то, видимо, мама рассказала, «по-доброму»), с укоризной сказала:
— Ну ты хоть кота заведи, что ли. А то совсем... жалко.
Жалко. Вот так. Без смеха. Без злобы даже. Просто — жалко.
А потом начался другой сезон. Сезон демонстраций.
Все беременные в моем окружении вдруг начали появляться возле меня как по графику. На встречах, в гостях, на улице. Животы торчали вперёд, как у богинь плодородия. Кто-то непременно жаловался — ах, спина болит, ах, токсикоз, ах, муж капризничает. Но при этом их лица светились. Вот этим — всепрощающим, полным правом быть.
Я стояла рядом, пила чай и кивала. А внутри ощущала, как с каждой их фразой, с каждым поглаживанием живота меня будто бы зачеркивают. Я была — и я теперь не нужна.
Я пыталась держаться. Брала на себя проекты, ездила в командировки, училась. Даже на психотерапию ходила. Но всё равно — в любой комнате, в любом разговоре я чувствовала себя как мебель. Бесполезную. Функцию свою не выполнила — уберите в кладовку.
Мужчины… Это отдельная история. Как будто у меня на лбу появилась табличка: «Бракованный товар». Если кто и проявлял интерес, то очень скоро начинал говорить что-то вроде:
— А ты точно не хочешь? Ну, может, в будущем?
И я видела этот взгляд. Испуг. Жалость. А потом — исчезновение.
Сестра тогда ещё не знала, что у неё тоже будет такая же история. Мы с ней никогда особо близки не были, но я всё равно всегда её любила. Она — младшая, яркая, громкая. Раньше крутила пальцем у виска, когда я плакала из-за очередного замечания мамы. А потом — сама пришла ко мне. С синими под глазами и словами:
— Вика, у меня тоже не будет. Всё. Сказали. Проверили. Всё.
Я обняла её. И мы сидели на кухне, и плакали. Уже без слов.
А потом началось всё заново. Мама — та же. Только теперь не со мной, а с ней. Только ещё жестче. Потому что, как она сказала:
— Ну ты-то хоть знала. А она? Она ж молодая. Ей же жить.
Жить. С клеймом. С приговором. С вечным ощущением, что ты в проигрыше.
Но хуже всего было даже не это. А сплетни. Из уст родной семьи.
Я случайно услышала, как тётя говорила по телефону:
— Ну вот такие они, эти умные. Всё карьеру строили, все себе на уме. А теперь, видишь, всё. Вон, обе — бездетные. Карма, наверное.
Карма. Как будто нас наказали. Как будто не просто не повезло — а так и надо. И теперь нас можно обсуждать, жалеть, обвинять.
Я пыталась говорить с мамой. Спокойно. Попросила не обсуждать нас с родственниками. Она ответила:
— Я? Я? Да я только из добрых побуждений! Люди волнуются. Переживают. Это же как болезнь. Ну ты же не злишься, если кто про твой грипп спрашивает?
Это не грипп, мама. Это жизнь. Это моя жизнь.
Сестра почти перестала выходить из дома. Она уволилась с работы. Смотрела сериалы и ела сладкое. И тишина, которая стояла у неё в квартире — была такая, что звенели уши.
Я начала вытаскивать её. Записала на занятия по керамике. Повела на выставку. Купила ей акриловые краски. Она начала рисовать. Сначала — бессмысленные пятна. Потом — лица. А потом — автопортрет. Он стоял у неё на стене, над диваном. И на нём — она. Без глаз. Только рот. И тишина.
— Почему без глаз? — спросила я.
— Потому что я не хочу больше смотреть, — ответила она. — Мне достаточно слышать.
Прошёл год. Мы начали дышать. Потихоньку. Я — через танцы. Танцевала каждую субботу. Не ради кого-то, не чтобы быть лучше, стройнее, нужной. А просто потому что могла.
Сестра пошла учиться на иллюстратора. Начала брать заказы. Первый раз с тех пор я увидела, как она смеётся. Не улыбается. А именно — смеётся.
И вот недавно — новый виток.
Пришли к маме. А она — опять.
— Вот Светка, соседская, опять беременная. Уже третий. А вы что? Всё своими красками, да плясками?
Я встала. Глубоко вдохнула. И сказала:
— Мама, хватит. Всё. Мы не инкубаторы. Мы люди. Женщины. Мы умеем любить, чувствовать, заботиться. Мы живём. И хватит тыкать нас чужими пузами. Мы не пустые. Мы просто другие. И это не делает нас хуже.
Мама молчала. Первый раз — молчала.
А потом сестра тихо сказала:
— Да пусть. Пусть говорят. Пусть думают. Мне теперь всё равно. Я живу. И я не стыжусь.
И я поняла — всё. Мы выжили.
Мы снова живые.
