Мне 23. Первый этаж, старая хрущёвка, потолки как низкое небо, слышно каждый шаг. Но я уже научилась слушать — выбирать, на что реагировать, а что пропускать сквозь себя. Свою квартиру я купила сама. Работала, собирала, где-то выкручивалась. Родители помогли, конечно, но в основном — я. Маленькая однушка, но моя крепость. Я переехала в неё четыре года назад — с надеждой на свободу. Сначала было тихо, почти по-провинциальному. Даже казалось: вот она — взрослая жизнь. Ранние завтраки, музыка по вечерам, звонки от подруг — всё как должно быть.
А потом подо мной кто-то заселился. Сначала — просто звуки: шкафы, топот, гулкий смех. Потом — запахи. Потом — люди.
Они. Эта женщина с мясистым, обиженным на жизнь лицом и нервным взглядом, как у вороны, которой отрывали крыло. И её мужик — типичный из тех, кто сначала живёт у женщины, потом жалуется, что она его "пилит". Въехали, будто землю себе отвоевали. Сразу — с ревом, с дитём, с сумками, с громами и молниями. Ребёнок, конечно, тут ни при чём, но он орал как сирена. Не плакал — именно орал, как будто протестовал против самой жизни. Я старалась не замечать. Все мы соседи, всем бывает трудно.
Но однажды этот её мужик пришёл ко мне. Прямо вечером. Стук — как будто хотел вышибить дверь. Открываю — а он стоит, тяжёлый, как бетонная плита. Смотрит сверху вниз и говорит:
— Ты чё, стульями шебуршишь в девять вечера? Ты там аккуратней, поняла?
Я тогда растерялась. Да, двигала стул. Один. Один раз. Он ушёл, а у меня в груди — будто кто-то ногой наступил. Страх — тёплый, липкий. И вот с того момента пошло. Я им не отвечала, не звонила, не жаловалась — я просто жила. Но он начал писать мне в WhatsApp.
"У вас кондиционер ночью гудит"
"У вас телевизор орёт"
"Будильник слишком громкий"
Как будто я не соседка, а тюремщица, нарушающая режим. Я поставила его в блок. Везде. И вот, казалось бы, всё затихло. Несколько месяцев было тихо. Ни сообщений, ни стуков.
До сегодняшнего утра.
Проснулась я рано — в шесть. Поговорила с мамой и папой по телефону. Папа в командировке, как всегда с утра звонит: "Как ты? Как спалось?" Я — как обычно: "Нормально, пап." Пошла на кухню, поставила чайник, порезала сыр. И вот — около семи утра — звонок в дверь. Вернее, не звонок. Долбёжка. С яростью, с напором, с каким-то животным остервенением. И дёргают ручку. Прямо дёргают.
Я замерла. Стою босиком на кухне, в руках нож. В голове — пусто. Открывать? Нет. Я никого не жду. Это не курьер. Это не подруга. Это не соседка с сахаром. Это они.
Я не открыла. Через час — звонок с незнакомого номера. Не дозвонился. Я потом поняла — это он. Потому что номер мне знаком — я его блокировала. Он пытался пробиться.
Ещё через двадцать минут — снова стук. Уже спокойный, вежливый. Но я не пошла. Не хочу знать, кто там. Не хочу видеть его глаза. Его тяжёлую спину. Её визг за спиной.
И вот сижу. Время тянется, как клей. Я не могу выйти в магазин. Не могу встать с дивана. Даже музыку включить боюсь. Я теперь живу — как мышь в шкафу. Тихо. Бесшумно. Чтобы не услышали.
Папе рассказала. Он сказал:
— Жди. Вернусь — разберусь.
Но он только через неделю. А мне сейчас страшно. Мне не семнадцать, не двенадцать. Но я боюсь. Не того, что ударят — а того, что могут. А этого — уже достаточно.
Я думаю: идти в полицию? Написать заявление? На что — на стук в дверь? На попытку достать по телефону? На гудящий кондиционер, которого у меня даже нет?
А можно ли написать — на страх?
Что я боюсь выходить из дома. Что мне снится стук в дверь. Что я ставлю музыку наушниками, чтобы они не слышали. Что я не приглашаю подруг. Что я всё время смотрю в глазок, как сумасшедшая.
Я не знаю, можно ли писать на это заявление. Но знаю одно — это не нормально. Так не должно быть.
И вот сейчас — пишу. Не заявление. Рассказ. Потому что не могу молчать. Потому что если не сказать, с ума сойду. Потому что, может быть, ты — кто читает — тоже знаешь это ощущение: жить в своей квартире и не чувствовать себя дома.
Я не хочу войны. Я хочу тишины. Но не той, в которой я боюсь.
