Вечер. Первый взгляд на мужа — среди чужой компании, среди смеха, аплодисментов. И вдруг… Ольга застывает: Геннадий идет по лужайке, обнимая за плечи молодую девушку. Широкий жест, как дома бывало лет двадцать назад — но только не для неё. Они шутят, смеются — целый мир, в который ей, кажется, не пробраться. Почему-то горло стискивает слеза… Но Ольга старается не подать виду.
Дом до отъезда
Кухня пахнет кофе и свежим хлебом. Ольга рано встала — привычка, от которой невозможно оторваться, даже если и не спится уже давно спокойно. На дворе начало сентября, а ей почему-то волнительно… Как школьнице перед торжественной линейкой! Старенький радиоприёмник бубнит фоном про погоду — дождей не сулят.
Геннадий выходит из спальни, зевает, по привычке почесывает затылок и сразу, не поздоровавшись, идет к чайнику.
— Оля, а где мои чистые носки? — звучит делово, без тени благодарности.
— В верхнем ящике, где всегда, Гена… Ты видел, сколько раз я складываю? — Ольга устала улыбаться, но всё ещё старается звучать спокойно.
Он что-то невнятно бурчит и накладывает овсянку.
Ольга смотрит на мужа искоса: волосы припорошены сединой сильнее, чем год назад, щёки чуть осунулись… Или ей кажется? Всё равно — он ей до сих пор нужен. А сама тянется к вазе с домашними яблоками — вспоминается груша в саду у родителей, росла ещё в её детстве, пахла августом. Мелькает — "И я ведь молодая была, смешливой, как та девушка вчера вечером…".
Геннадий бросает взгляд на часы.
— Ты чего глядишь? — удивляется. — Пойдём, позавтракаем вместе, давай. Сегодня рано надо выезжать, Сёмин обещал пробки.
— Я с тобой поеду… — Ольга берёт себя в руки, отпивает глоток кофе, старается выглядеть буднично.
Геннадий зависает с ложкой наполовину во рту:
— Зачем? — почти раздражённо. — Это же рабочее… Там, ну, эти… Козловы будут, клиенты с жёнами… Тебе-то что делать?! Там скучно: шашлыки да песни.
Тут бы и отступить, сдаваться — но что-то внутри шевельнулось.
— Я всё равно поеду, Гена. Давно тебя не видела вне наших стен… Хочу посмотреть, как вы там живёте на работе.
Повисает пауза. Муж смотрит с недоумением — потом машет рукой, будто ему лень спорить.
— Ладно, собирайся… Толку с тебя не будет особо, но можешь поехать. Только не обижайся, если уеду с утра с мужиками в лес — мы там план собрались обсуждать.
Вот и договорились. Ольга уходит из кухни и внезапно замечает, как дрожит у неё рука… Она никогда не просила втроём делить его жизнь. Что же она ищет — правду, ощущение своей нужности, или просто ещё один вечер, когда они могли бы вспоминать былое?
Дальше — сборы. Она выбирает простое платье – тёмно-синее в мелкий горошек — любимое ещё со времён, когда собирались всей семьёй на праздники. По привычке зашивает на ходу маленькую дырочку у подола, гладит воротничок. Оглядывается на зеркало — усталое лицо, живые глаза. А потом, вдруг, улыбается самой себе: "Ты — ещё женщина. Не запасная тень".
У подъезда собран чемодан, минута молчания – и вот они, оба, идут к машине. Гена грузит вещи, коротко бросает взгляд на жену. Видел бы он сейчас её мысли: как боялась лишний раз напомнить о себе, как таилась в углу семейных праздников, как слушала его рассказы про работу — и всегда сдерживала себя, чтобы не задеть, не показать ревности.
Когда машина наконец трогается — чуть вздрагивает сиденье. Ольга смотрит в окно: город — давно знакомый, как собственная рубашка, но сегодня кажется будто чужим. С детским страхом думает: "Вдруг он там, на работе, совсем другой?"
Геннадий вел машину молча, только покашливал иногда, когда проезжали мимо открытых окон, и на лицо попадал сквозняк. Радио — теперь уже автомобильное — тихо трещало какими-то новостями, но их никто толком не слушал. То ли слов уже и не оставалось между ними за все эти годы, то ли просто не хватало сил говорить — и так ясно всё. Ольга чаще смотрела на дорогу, чем на мужа: выучила эти черные кучевые облака на небе, эти покосившиеся столбы, обочины с ржавыми старыми "Жигулями". Всё это словно и не изменилось за тридцать с лишним лет. Только сами они стали другими.
Ольга попыталась разрядить атмосферу:
— А помнишь, как мы с тобой первый раз в Сестрорецк поехали? Тогда еще на твоей синей "копейке"…
Геннадий непроизвольно усмехнулся, не сводя глаз с дороги:
— Ну, тогда-то всё иначе было. Молодые мы были, и копейка та — ведро с гайками… А всё равно ехали, лишь бы вдвоём, помнишь?
Ольга кивнула, позволила памяти увести себя чуть дальше. Какой же он тогда был смешной — весь в масле до локтей (машина постоянно глохла), загорал на капоте и делал вид, что он — герой любого техногенного мира. А потом в палатке, под дождём… Она тихо хмыкнула, чтобы Геннадий не заметил: уж больно сладко было тогда, в молодости.
Между делом, дорога заняла почти три часа. За окнами мелькнула вывеска "ПАНСИОНАТ 'ЗАРЯ'". Окраина леса густая, забор покатился зелёной волной, на воротах пузатый охранник поглядывает с ленцой. Вот и приехали…
Ольга вылезла, распрямила спину, задержалась на минутку у багажника. Пансионат — белое трёхэтажное здание с облупившейся краской на карнизах, вон там детская площадка, где таскаются чьи-то дети. Чуть поодаль видно озеро, а дальше, похоже — баня с дымком над крышей.
В холле пахло полиролью и чем-то мясным, старый диван перетянут дерматином, на стенах картины — берёзки, как в Остаповском музее… От ресепшена бодро шагал молодой парень, что-то лязгало у него на ключах. Геннадий, явно оживившись, похлопал Ольгу по плечу:
— Оля, ты иди оформляй, я сумки пока занесу.
Ольга прошла к стойке, вздохнула. Рядом столпились две молоденькие девушки в коротких юбках — светлые, яркие, те самые "корпоративные русалки", какими их про себя назвала Ольга. Одна подмигнула ей, будто с вызовом, зашептавшись с подругой.
В номере оказалось достаточно просторно: две кровати (старомодные — пружины скрипят), узкий шкаф, тюль на окна. На прикроватной тумбе — буклет "Добро пожаловать! Программа корпоратива". Ольга решила, что засмеялась бы, если б могла — "вот и вся программа моей личной новой жизни".
С чувством заколола брошь на платье. Поймала в зеркале своё лицо — и, словно впервые, увидела в нем не только морщины, но и… какой-то смешливый огонёк. И губы у неё — вовсе не тонкие, не строгие. Просто давно никто не смотрел на них внимательно.
***
Когда спустилась во двор, там уже собирались люди: смех, громкая музыка, кто-то разжигал мангал, на столах копились бутылки. Геннадий вдруг исчез где-то между молодёжью и веселящимися коллегами. Ольга ушла в сторонку, села на скамеечку.
— Ольга Васильевна? — кто-то вежливо склонился рядом, — Это вы жена нашего… э-э… Я про Геннадия Сергеевича.
Ольга не ожидала. Сам парень — Андрей, лет двадцать, в очках. В руке бокал с морсом.
— Да. Впервые с вами за городом выбрались, — произнесла она бодро, пытаясь сохранить достоинство.
— Здорово, что приехали! — парень улыбнулся по-студенчески. — А то мы тут думали — он совсем один живёт. Всё "я холостяк, свободен для великих дел"!
Ольга чуть не подскочила. В груди что-то кольнуло. Она картинно состроила лицо:
— Что вы, у Геннадия и дом есть, и семья. И я, между прочим, жена его уже почти тридцать пять лет.
Андрей смутился, оправдываясь:
— Да нам он никогда… Мы ж шутили, все на работе — у всех семьи, а он всегда так шутит, что "загорает холостяком"…
Ольга кивнула — невидимой, тяжёлой головою. Вдруг захотелось уйти подальше, спрятаться, чтобы не показывать ни своей обиды, ни изумления, что муж её — совсем другой человек здесь. Она посидела ещё немного, наблюдая, как гости расходятся на группы. Слышала, как кто-то позвал Геннадия — "Гена, Гена!".
Потом увидела: муж стоит у берёзки — а рядом та самая девушка из холла. Молодая, с каштановой косой, в ярком свитере. Оба смеются, девица приобнимает его руку. Геннадий что-то шепчет ей, наклонившись. У Ольги потемнело в глазах.
Нельзя же… подойти сейчас, устроить сцену… Она делает глубокий вдох, встаёт, медленно идёт к столу, вливается в компанию. Глаза улыбаются, сердце — ноет.
— Ой, Ольга Васильевна, присаживайтесь! — кто-то подвинул ей стул.
— Спасибо. — Голос ровный, словом не дрогнул.
Она слушает истории о работе, про начальство и премии, но в глазах всё стоит Геннадий с этой молодой женщиной. А ведь когда-то он так обнимал только её, и смех его звучал только для неё.
***
Откусила кусочек яблока — и вспомнилась совсем иная жизнь: сыну был год, Гена только что устроился на новую работу, а она ходила по рынку, выбирала всё самое лучшее. Казалось тогда: вот оно, счастье. Неужели всё это — про прошлое?..
Вечереет. Воздух густой от дыма и разговоров. Ольга чувствует себя гостьей в этой жизни, словно ей дали табличку: «Посторонним вход воспрещён». Хочется домой — в привычную кухню, к старому радио, к овсянке по утрам.
Солнце закатилось за кроны на озере, воздух почему-то стал прохладнее, чем положено в июле. Ольга поняла — замёрзли руки. Встала со скамейки, оправилась, как будто после долгого сна.
Праздничный ужин устроили в театрализованном зале — длинный стол, шуршание бумажных скатертей, гирлянды, светящиеся лампочки по периметру окна. Все — чуть прихорошенные, а Ольга — непривычно своя, в своём строгом платье и той самой брошке, подаренной Геной ещё в молодости. За столом гудит компания: громко смеются, тосты идут так, что не всегда понятно, о чём, но все хором реагируют. Молодёжь что-то выкрикивает, девушки хлопают друг друга по локтям — всё бурлит и двигается, словно внутри кипящего чайника.
И вот поднимается Геннадий. Щёки его румяны от вина, жесты — чуть нарочито свободные:
— Уважаемые коллеги! — громко говорит он (так, как когда-то за столом с их двоюродной сестрой-юбиляршей). — За наш славный коллектив, за успехи, за… дружбу!
Вижу — кто-то из женщин внимательно всматривается в его лицо, кто-то шепчет соседке на ухо, кто-то смотрит прямо на Ольгу.
"Странно", — думает она, — "никто не спрашивает: ‘А это с кем Геннадий приехал?’. Они знают, что я — просто… как будто с улицы?"
Через пару тостов одна из самых бойких (кудрявая, в алых бусах), вдруг хлопает по столу:
— А это Ольга у нас — кто? — голос звенящий, смеющийся.
Геннадий сдержанно, даже чуть смущённо, говорит:
— Ну, гость мой…
И как-то быстро отводит глаза.
— Вот как… — протягивает женщина, косится на Ольгу, — А я думала, жена приехала.
Ольга сжимает ладони под столом. Как же трудно не выдать дрожь в голосе, не нахмурить брови!
Она с силой улыбается — даже сама не знает, кому, — и произносит:
— Гость, конечно… Но знаете, — и голос становится живее, звонче, — всё-таки хорошо иногда становиться гостем в жизни собственного мужа!
Люди смеются, кто-то удивлён, кто-то отводит взгляд.
Геннадий быстро чокается с соседом, делает вид, что ничего не происходит.
А Ольге вдруг становится ясно: её здесь не ждут — не враждебно, но и по-настоящему «своей» её никто не считает. В этой реальности у Геннадия — "новая весёлая семья", молодые коллеги, анекдоты, сплошная маска.
"Он не изменился", — думает она, — "он просто стал другим, когда ушёл из дому".
Разговоры тают, как пар над самоваром… Кто-то трогает её за плечо:
— Ольга Васильевна, пойдемте потанцуем!
Отказывается вежливо — не до танца, не тот настрой.
В зале играет музыка — популярные песни, которые теперь поют изо всех сил, будто доказывая сами себе: "Такие мы молодые, такие мы стильные".
А Ольга смотрит на Геннадия. Он обнимает за талию ту самую девушку (на пару мгновений слишком тепло и по-домашнему). Вместе хохочут, выкрикивают тосты, переглядываются…
Кто-то рядом шепчет:
— А вы с ним давно знакомы?.. —
— С детства, — отвечает Ольга, — почти сорок лет на одной скамейке.
Все снова хохочут. А у неё на душе — зябко, будто сквозняк из зеркала выгнал старую радость.
***
После ужина Ольга выходит на открытую верандочку. Слышит, как за спиной трещат доски, кто-то из мужчин выходит покурить. Блики света — то на листья лягут, то исчезнут. Холодно.
Вспоминает, как муж признавался ей когда-то — в той самой палатке:
— Ты — мой дом, ты лучше всех, Оль.
А теперь?.. Теперь он может быть дома только для кого-то из этих молодых людей.
Она не плачет. Она — удивительно спокойна. Просто медленно, очень медленно созревает внутри то главное, что скажет потом, не сдерживая ни слёз, ни гордости.
***
Слышит:
— Ольга, — тихий голос Геннадия за спиной, — Всё в порядке?
— Всё отлично, — отвечает она, не поворачиваясь.
Ольга так и стояла у перил веранды, наблюдая, как искрятся лампочки и как в тёмном небе дрожат паучки-звёзды. Горло сжало что-то нехорошее — ком, от которого не избавиться ни глотком воды, ни слезой. Из зала доносились перебранки, смех, громкий голос Геннадия — его беспечная веселость сегодня будто чужая.
На веранду, смешливо фыркая, высыпала компания. Девчонки с рюмками, один долговязый парень в модной полосатой рубашке и... та самая Наташа — та, что держалась Германна за локоть.
Ольга пыталась цепляться взглядом за любую деталь: рельеф тесаных досок под босыми ногами, запутавшийся в балясины плющ, отражение разноцветных лампочек в бокалах. Но всё внутри неумолимо стягивалось к одному и тому же: "Почему он скрывает МЕНЯ?"
— Мы вам не мешаем? — неожиданно спросила Наташа, втирая ладонью что-то на щеке, будто след поцелуя.
— Нет-нет, что вы, — Ольга попыталась улыбнуться.
Слова тонули где-то на подступах к языку, мысли путались.
— Генка наш такой, — Наташа хихикнула и кивнула в сторону зала. — Он тут у нас — душа коллектива. …То на гитаре запоёт, то анекдот расскажет. А вы, простите, давно его знаете?
Слова Наташи были как наждачная бумага: гладят поверху, а внутри оставляют царапины.
— Очень давно, — ответила Ольга сухо, — он ведь муж мой.
Повисла тишина. Наташа вскинула брови:
— Муж? Правда? А он всегда говорил... ну, в смысле, что живёт один. Такой, знаете, холостяк с опытом.
— Вот как, — сказала Ольга. Долго смотрела на Наташу. — Забавно, как мужчинам нравится переодеваться в других людей, когда никто дома не видит.
В этот момент к ним подскочил тот самый долговязый парень, с рюмкой, счастливо заявляя:
— Натах, пойдём! Там стол накрыли второй раз, и Генка солить огурцы учит девушек…
Наташа кивнула и, моргнув Ольге:
— Простите, не знала, — тихо добавила.
— Знаете теперь, — с неожиданным даже для себя спокойствием ответила она.
Оставшись одна, Ольга долго вглядывалась в темноту — как будто хотела выловить там ответ на всё накопившееся. Вот почему так больно? Не от самой лжи, нет. От неуважения. От ненужности. От этой внезапной, колкой прозрачности своего положения...
Прошлое наплыло на Ольгу внезапно, будто волна. Первый совместный корпоратив, лет двадцать назад — она тогда сама была такой Наташей, свежей, живой, смешливой. И Геннадий тогда держал её на виду, с такой гордостью представлял: "Знакомьтесь, моя жена!"
Шли годы, в этой табличке "моя жена" постепенно выцвели буквы, стёрлись. Но ведь были, были...
Она вспомнила, как у них дома по вечерам пахло свежими пирогами, как вместе одевали дочь в пелёнки, как в четыре руки красили кухню охрой — потом мучились от пятен. Всё из "их" дома постепенно утекло прочь... Или это она перестала замечать, когда перестала быть для него — самой собой?
Заколотили в окна светом. Кто-то громко звал:
— Ольга! Где вы?
Вошла в зал. Там — музыка, суета, но всё как сквозь стекло. Геннадий что-то напевал под гитару. Его рука — на плече девушки, вроде шутки, вроде игры, но только Ольга знает: раньше эти же пальцы заплетали ей косу перед сном. Он вдруг посмотрел прямо на неё:
— Хочешь песню твою?
Она качнула головой: нет — не сейчас, не здесь, не для "публики".
В этот момент кто-то незнакомый (новый администратор, кажется) обратился спросить у неё:
— А вы из какого отдела?
— Я? — Ольга усмехнулась. — Я… из семьи.
Неловкая тишина. Кто-то хихикнул, кто-то уткнулся в бокал.
В этот момент ей вдруг стало смешно, по-настоящему. Захотелось встать на стул и крикнуть громко, на весь зал:
"Я не из отдела — я из ТЕХ, КТО ПРИШЁЛ С НИМ СКВОЗЬ ВСЮ ЖИЗНЬ!"
Но она только направилась к выходу.
Сопровождая взглядом — Геннадий…
— Ольга, подожди!
Он догнал её у дверей.
— Оль... ну что ты себе придумываешь?
Она посмотрела прямо ему в глаза. Долго, без торопливых слов.
— Придумываю? Не я, Гена. Кажется, ты тут кое-что всем придумал. Про себя, про жизнь, про то, кто ты.
Муж отвёл взгляд, вдруг помолодел лицом — как тогда, когда провинился подростком.
Ольга выдохнула, чуть дрожащим голосом добавила:
— Я просто хочу знать: ты правда так стыдишься семьи?.. Или просто привык "быть один" среди молодых?
Он молчал. Она развернулась и вернулась за стол.
А внутри бушевал ураган: злость, обида, но ещё и какая-то сильная, неожиданная — жалость. К себе, к нему… ко всем, кто когда-то забыл, что такое "мы".
Ночь уже крепко обняла базу отдыха: окна сияют тёплыми пятнами, на улице свежо, где-то глухо шамкает фонарь, лопаются на шаге прошлогодние листья. Внутри — началась вторая волна застолья, кто-то хлопает в такт под баян, а кто-то собирает вещи, сонно потирая глаза.
Ольга сидела чуть в стороне, у окна — нарочно, чтобы видеть и улицу, и зал. Перед ней остывает чай с чабрецом, но она даже не пробует, просто смотрит, как Геннадий пересаживается с места на место: он и тут герой, тут душа компании. В какой-то момент к нему подсаживается Наташа и, улыбаясь, наклоняется к уху — что-то шепчет. Он отвечает, хохочет, призывно жестикулирует. Остальные девушки тоже смотрят с интересом, будто ждут подвоха. А Ольга, незаметная для всех, теребит край платка, в голове одна мысль: "Сейчас или никогда".
В какой-то миг в зале наступает минутная тишина — песню дослушали, кто-то замолк в ожидании "речи от начальства" или хорошего тоста. И тут, будто ожог внутри — Ольга вдруг встаёт.
Ноги ватные. Сердце гудит, будто старый мотор — всё тело противится, но она идёт между столов, обводя взглядом лица: молодые, весёлые, совсем другие. И всё равно — их не боится. Она привыкла быть сильной.
Геннадий, заметив её, уже тянет руку:
— Оль, садись! У нас тут сейчас про конкурс будем...
Но она поднимает ладонь.
— Можно слово?
Все, кто что-то ел, даже те, кто под столом перекидывал СМС, вдруг замолкают.
— Привет всем, — сдерживает дрожь в голосе, смотрит на молодёжь, на женщин рядом, на мужчин с растерянными лицами. — Я не из отдела маркетинга. Не из бухгалтерии. И даже не из группы поддержки...
Она улыбается — чуть с горечью, чуть с иронией:
— Я — жена Геннадия Михайловича. Уже... почти сорок лет.
На пару секунд — эта тишина, которой можно резать сыр. Кто-то ахает, кто-то смешливо крякает, пара девушек переглядываются — Наташа, в том числе. Старый замдиректора откашливается, кто-то тихо озвучивает вслух:
— Вот это поворот!
Ольга важно поправляет шарфик, выдерживает паузу:
— Я не собираюсь никого стыдить. Я просто считаю — человеку не должно быть стыдно за семью. Ни на работе, ни на вечеринке, нигде.
— …И уж точно не стоит представлять жену как "гостя" для приличия, — она смотрит прямо на Гену.
Он застыл. Даже бокал поставил не на стол, а где-то мимо, чуть не уронил.
— Я горжусь своим мужем, иначе бы меня тут не было.
Но муж — это ведь не только песни под гитару и смех с девушками, правда, женщины?
— Это, — она смотрит в лица, — вина семейная по праздникам, чад корки хлеба на завтрак, запах утренней кофты и ТЕ глаза, что знают всё-всё про твои беды.
— Такие вещи нельзя забывать.
— Даже если вам кажется, что это уже неважно... — тут Ольга чуть не сорвалась, но выдержала.
На секунду — воцаряется полная оглушительная тишина. А потом — вдруг хлопает один из молодых, лысый такой, в клетчатой рубахе, его подхватывают коллеги. Кто-то начинает шептаться, некоторые украдкой кивают одобрительно. А когда Гена встаёт, видно, что ему не по себе: краснеет, спешно поправляет ворот рубашки.
Ольга смотрит ему в глаза:
— Я этого не стыжусь. А ты?
Он только сипло выдавливает:
— Оля, да ты что…
И вдруг — впервые за долгую ночь — он подходит ближе, пытается взять её за руку. Она позволяет, но остается твёрдой.
— Вы молодец! — вырывается у кого-то с дальнего стола.
— Спасибо, — говорит Ольга. И ощущает: голос её больше не дрожит.
***
"Вот так, — думает, возвращаясь на место. — Я ведь здесь не тень. Я свой человек. А главное — себе больше врать не хочу".
И вдруг становится так свободно, как давным-давно не было. Словно сбросила старую кожу страха — и осталась только сама с собой. Вмешивается тихое счастье: она не проглотила обиду ради "видимости" — она сказала правду.
***
— Всё нормально… — бормочет рядом Геннадий, стараясь казаться будничным, а сам не знает уже, куда глаза деть.
Ольга улыбается в ответ.
— Теперь — да.
Ольга не помнит, как собирала вещи. Руки сами сложили свитер и платок, поставили кружку в раковину кухни гостевого домика. На улице пахло лесом и костром, морозная свежесть смешалась с затяжным перегарным запахом праздника — даже ночь здесь чужая, не домашняя, а будто бы из другого, неведомого ей мира, где смеются чужие девушки и звучит гитара не для неё.
В машине стояла тишина. Геннадий сосредоточенно заводил двигатель, не глядя в её сторону. Лишь один раз попытался улыбнуться — натянуто, виновато. Наигранная бодрость исчезла.
Колёса ровно зашумели по гравийке, затем по асфальту. Огни базы быстро остались позади, вокруг темень и редкие фонари. Сбоку мелькают кусты, дорога домой — такая знакомая, будто после долгого отпуска.
Ольга молчала. Смотрела в окно, где от росы по стеклу струилась золотая дорожка. Внутри росло странное спокойствие вместе с горьким чувством: страх так долго копился, что теперь — только усталость. Она заговорила первой, спокойно, но жёстко.
— Мне кажется, мы оба давно живём наполовину, — не шепотом, как боялась однажды, а вслух, себе и ему. — Ты — там, я — тут. А мы ведь одна семья, или... уже нет?
Геннадий вздохнул, сбросил скорость.
— Оль, ну, что ты — это же…
— Что? — она не дала закончить, повернулась прямо к нему, глаза — в темени, но голос твёрдый:
— Как есть! Что? Ты мне не говорил, что там — на работе — ты "давно свободен", что жену зовёшь просто "гостем". Для чего это всё? Чтобы быть своим среди них?
Он зажал руль, в кулаке костяшки побелели.
— Ты не понимаешь, — хрипло, почти зло, — работа — это работа. Молодёжь, шутки! Там свои порядки.
— А твоя семья? — перебивает Ольга. — По их понятиям — это что, излишество?
Гена промолчал. Моросил дождик, щётки смахивали капли. Она ждала ответа. На станции, когда машина притормозила на светофоре, он выдохнул, голос сел.
— Я, наверное, — виноват, Олечка. Не хотел тебя обидеть… это я сам себя там с чужими воображал. Думал, моложе буду — если без официальной семьи... Глупость, видно.
Ольга смотрела на него пристально:
— Не прощения я жду — не того, чтобы в очередной раз цветы купил на 8 марта. Мне нужно знать — есть ли у нашего брака ещё смысл, кроме этих притворных улыбок?
— Я больше не хочу быть для тебя гостем. Ни в жизни, ни на корпоративах. Если нельзя — скажи прямо, и я пойму.
В салоне тяжело пахло усталостью, страхом, тоской да бензином. Геннадий молчал. Потом вдруг сбросил плечи, вжавшись в сиденье.
— Я не хочу тебя терять. Я… давно не жил по-настоящему. Вот ты рискнула, вышла вперёд на весь зал — а я, взрослый мужик, прятал тебя за спинами... Прости.
Ольга разом обмякла:
— Хватит слов прощения. Давай жить по-правде, даже если она не самая красивая. Мне не пятнадцать лет, чтобы играть в тайны.
— Обещаю, Оль, — тихо, почти мальчиком, — быть другим. По крайней мере, стараться. И помнить, что ты — не "гость", а единственный родной человек.
Она кивнула — со слезами на глазах. За окном начинал брезжить рассвет и с мокрых веток капала новая жизнь. Всё впереди.
Дома, раздеваясь в тесной прихожей, Ольга задержалась в тени зеркала. Увидела усталые, но гордые глаза. Рядом прошёл Геннадий, не спеша, — впервые за долгое время подошёл и поцеловал в макушку.
Тихо, без лишних слов:
— Спасибо тебе. За правду.
Ольга не ответила. Но впервые за много лет ощутила — её слышат.