Софья проснулась чуть раньше будильника. За окном было ещё темно, окна напротив освещались тусклым жёлтым светом. Где-то внизу с шорохом пробежала ранняя маршрутка. Было прохладно, квартира старой постройки, угловая, а Толик по привычке экономил на отоплении: батареи были еле тёплыми.
Она тихо села на кровати, стараясь не разбудить его. Толик лежал, повернувшись к стене, укрывшись до подбородка своим дорогим стёганым пледом из бутика, который он однажды привёз из Италии и строго запретил ей стирать: «испортить можешь».
Софья накинула халат, пошла на кухню. На столе старая скатерть с пятном от кофе и счёт за свет. Опять задержка. Она вздохнула, достала из холодильника два яйца и кусочек хлеба.
Когда яйца уже шкворчали на сковородке, в дверях появился Толик. Всё такой же высокий, холёный, с немного прищуренными глазами. На нём были домашние брюки и футболка, по лицу пробегало лёгкое недовольство.
— Опять жареное? — спросил он, зевая и проходя к чайнику. — Я же тебе говорил: с утра лучше белок и овощи. Я после жареного вздуваюсь.
Софья отвернулась к сковородке, стараясь, чтобы он не увидел, как дёрнулся уголок её губ.
— Там только капля масла, — сказала она спокойно. — Яйца с зеленью, это легко для желудка.
Толик покосился на неё, налил себе воду в чашку, исключительно фильтрованную, кипятил он её отдельно, из особой бутылки.
— Ну смотри. Если к вечеру будет газовая атака, виновата будешь ты, — пробормотал он и ушёл в ванную.
Софья поставила тарелку с омлетом на стол, порезала хлеб, налила себе растворимого кофе. У неё свои привычки, быстрые и дешёвые. Настоящий кофе Толик пил только сам, и покупал его в маленьком итальянском магазине, куда её не звал ни разу.
Он вернулся свежий, в бежевом свитере, который сидел на нём идеально.
— А мне ты кофе не сварила? — спросил он, усаживаясь за стол.
Софья снова сдержалась.
— Тебе же нужен молотый из Турина, а я не умею варить, как ты любишь.
Толик хмыкнул, достал свою баночку, начал колдовать с туркой. У него для кофе была целая система: правильная вода, весы, температура.
Софья наблюдала за ним и чувствовала, как где-то в груди нарастает странная тяжесть. За три года она уже привыкла ко всем его заморочкам: к отдельным полотенцам, к его правилам еды, к тому, что в доме ничего нельзя было выбросить без согласования.
Привыкла и к другому: к постоянной экономии, не общей, а странно избирательной.
Он спокойно тратил на себя, мог зайти в бутик и купить рубашку за пятнадцать тысяч, взять себе новую электробритву, заказать абонемент в фитнес с бассейном и массажем. Но когда речь заходила о Софье… начинались разговоры:
— Зачем тебе вторая тушь? У тебя же одна есть.
— Зубы? Ну подожди немного, запломбируют в районной.
— Куртка? А что с этой? Ещё носибельная.
— Отпуск? А ты что, так устала?
И она терпела, потому что любила, со временем это стало уже привычкой. А сейчас от какого-то странного страха: выйти из этой стабильности казалось опасным. Хоть и скупой, но ведь рядом. Хоть и прижимистый, но добрый. Ну, не подаёт он ей коробочки с кольцами, ну и что? Главное, не бьёт и домой всегда приходит…
Толик допил кофе, встал, взял из шкафа своё пальто.
— Я сегодня задержусь. Клиент один странный, хочет всё вживую обсудить, — сказал он, поправляя волосы. — Деньги на обед у тебя есть?
Софья подняла глаза от чашки.
— Найду. У меня ещё немного осталось.
Он улыбнулся, уже обуваясь.
— Ну и отлично. Я пока не могу тебя баловать, ты же знаешь, инвестиции, налоговый месяц.
Софья всегда верила его отговоркам. Её губы шевельнулись, но она ничего не сказала. Только проводила его взглядом, когда дверь за ним захлопнулась.
Она долго сидела в тишине. Потом встала, подошла к комоду, выдвинула ящик. Там лежал её бумажник, почти пустой. Несколько монет, мелкие купюры, и сложенный список: «Зубной, ЖКТ, туфли, фриланс-платформа». Всё то, что давно откладывается.
Софья села обратно, уставилась в остывший кофе.
И это моя жизнь? — подумала она. Вот так — с купоном в руках, с головой, полной оправданий. И с мужчиной, который за три года не купил мне даже зонтик...
Но вслух она произнесла другое:
— Может, хватит? —Тихо, одними губами.
Всё началось с пустяка, как это часто бывает. Был пасмурный, промозглый день, середина октября. Софья проснулась с больным горлом, ватной головой и температурой. Но решила не говорить Толику, не хотела, чтобы он снова начал читать лекции про «организм, разучившийся бороться сам».
Она достала из ящика градусник… тридцать восемь с половиной. Стало ясно: одной чашкой чая здесь не отделаться.
Когда Толик вошёл на кухню, уже одетый и напомаженный, Софья сидела за столом, укутавшись в плед и отхлёбывая горячую воду с лимоном.
Он сразу заметил её вид, но не подошёл ближе, лишь немного поморщился.
— Ты что, простыла? — спросил он, поправляя ворот пальто.
— Похоже, — кивнула Софья, голос её был хриплым. — Горло болит, знобит, температура. Нужно бы в аптеку сходить.
Толик остановился, посмотрел на часы.
— Мне через полчаса уже надо быть у клиента. Может, чуть позже? — предложил он с оттенком раздражения. — Ты пока тёплой воды попей. Иммунитет должен сам справляться, без аптечной химии.
Софья оторвала взгляд от чашки. Голова кружилась, тело ныло. Но она всё же ответила, стараясь быть спокойной:
— Я попила уже. Но мне нужно что-то от температуры и горла. Таблетки нужны. Может, заскочишь по дороге? Аптека от твоего офиса всего в двух шагах.
Он вздохнул, как будто она просила не лекарства, а машину с мигалкой.
— Сейчас не могу, у меня и так всё по минутам расписано. Сама сходишь, когда полегчает. Или вызови доставку.
— У меня нет лишних денег на доставку, Толь, — напомнила она тихо, не обвиняя, просто констатируя.
Он отвернулся, взял портфель и уже на выходе бросил через плечо:
— Ну что ж, выздоравливай. Пиши, если что. —И ушёл.
Дверь захлопнулась с обычным глухим щелчком, и в квартире стало совсем тихо. Софья осталась сидеть на стуле, словно прибитая к нему. Внутри не было ни злости, ни возмущения, только пустота. Какая-то глубокая, странно холодная. Даже обидеться было лень.
Она медленно поднялась, прошла в комнату и легла на диван, укутавшись в тот самый плед, который нельзя было стирать. Горло саднило, в глазах всё плыло, а в голове стучала мысль: ему всё равно. Мне плохо, а он ушёл… и не сказал ни слова. Даже не поинтересовался, нужно ли мне что-то сейчас, не потом.
Вечером, ближе к девяти, дверь отворилась. Софья не вставала, просто лежала с полузакрытыми глазами, слушая, как он снимает пальто, как гремит ключами, как ставит пакет на кухне.
— Ну что, ты как? — донёсся голос Толика из коридора.
Софья не ответила сразу. Он вошёл в комнату сам, увидел её лежащей и скрестил руки на груди.
— Всё ещё больная?
Она повернула к нему голову. Щёки были горячие, волосы прилипли ко лбу.
— Да, — хрипло произнесла она. — Всё ещё.
Он качнул головой, чуть поджал губы:
— Ну... надеюсь, это не ковид. У меня завтра важная встреча.
Софья приподнялась, села, опираясь на подушку.
— Ты принёс что-нибудь из аптеки?
Толик уселся на край кресла, взял в руки телефон, не глядя на неё.
— Нет, ты же не писала. Я думал, уже обошлась.
Она медленно встала.
— Я целый день лежу с температурой, Толь. Мне плохо. Я не ела. И не могу встать. Я просила тебя утром.
Он поднял глаза и пожал плечами:
— Ну прости. Я был занят.
Софья все-таки встала и подошла к комоду, достала кошелёк. Там оставались сто пятьдесят рублей. На аспирин хватит. На большее… нет.
Она села обратно и, глядя в пол, спросила почти шёпотом:
— Почему, Толь? Почему тебе так жалко для меня? Ты себе покупаешь по две пары обуви за месяц. А мне не даешь ни на таблетку, ни на суп.
Толик отложил телефон, нахмурился.
— Софи, ты опять начинаешь. Я что… должен быть твоим кошельком? У нас равноправные отношения. Я и так создал тебе комфорт, уют, стабильность, ты мне платишь заботой. Всё по-честному. А если ты болеешь… ну извини. Я не врач и не сиделка.
Софья долго смотрела на него так, как раньше не смотрела никогда. И в какой-то момент поняла: он не изменится. Он, действительно, считает, что ничего женщине не должен.
Ночью, когда он уже спал, она поднялась и села в кухне. Температура спадала, но в голове всё вертелась одна и та же мысль: А я хочу так жить дальше?
Она посмотрела на шкаф, на старую плиту, на ту самую чашку, из которой он пьёт «свой настоящий кофе», а ей можно только растворимый. И вдруг осознала: эта квартира и всё в ней говорит одно и то же. «Ты второстепенная».
Прошла неделя. Болезнь отступила, но вместе с ней ушло и что-то важное, то, что раньше удерживало Софью рядом с Толиком. Она всё ещё жила в его квартире, готовила ему еду, стирала его вещи, кивала, когда он рассказывал про новую дорогую модель наушников, но внутри была уже не с ним.
Каждое утро начиналось одинаково: он уходил на работу, хлопнув дверью, а она оставалась одна.
В пятницу вечером Толик пришёл раздражённый. У него что-то не сложилось с заказчиком, и виной тому, как он выразился, «тупые бухгалтеры, которые не могут правильно сложить три числа». Он долго ругался по телефону, потом резко захлопнул ноутбук, подошёл к холодильнику, достал банку оливок и съел половину прямо стоя.
Софья тем временем ставила на стол миску с горячим супом. Всё как обычно: салфетки, хлеб, немного свежей зелени.
Толик сел, потёр лоб и проворчал:
— Только суп? Ни мяса, ни рыбы? Ты же знаешь, я не на диете.
Софья не подняла глаз, только тихо ответила:
— Деньги кончились. Я же просила у тебя на продукты в понедельник.
Он замер. Потом откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди.
— Ну конечно. Опять я виноват. Слушай, Софи, ты взрослый человек. Устроилась бы, наконец, на нормальную работу. А то эти твои репетиторства… копейки.
Она молча зачерпнула ложку и медленно её опустила. Глаза её оставались пустыми.
— Я искала. И продолжаю искать, — произнесла она устало. — Но пока мне не платят восемьдесят тысяч в месяц, я всё равно остаюсь твоей женщиной. И заслуживаю хотя бы хлеба и мяса. —Толик усмехнулся как-то снисходительно.
— Ну, если ты уже считаешь, что заслужила, окей. Счёт оставь, я потом гляну. Только ты уж не требуй от меня, как от мужа. Я тебе кольца не надевал.
Эти слова упали, как камни. Софья даже не вздрогнула. Она просто посмотрела на него, и внутри вдруг стало абсолютно пусто.
Ночью она собрала сумку. Положила туда всё по минимуму: паспорт, расчёску, три блузки, нижнее бельё, зарядку.
Под утро, когда в небе только начали синеть первые полосы рассвета, она вышла на улицу. Было сыро и свежо, пахло октябрём. Сумка оттягивала руки, но на душе было легко, почти невесомо.
Она села в автобус и поехала к подруге, старой школьной подруге, которая однажды, на девичнике, сказала:
«Соф, ты живёшь, как чужая тень в его квартире. Если что, звони, у меня найдётся для тебя угол.»
Когда Толик проснулся, Софьи уже не было. Он прошёлся по квартире, заглянул в ванную, на кухню, проверил балкон. Потом заглянул в шкаф и заметил, что кое-что исчезло. Он нахмурился, достал телефон и написал: «Ты где?»
Софья ответила только через два часа: «Я ушла. Не ищи и не пиши. Береги свои инвестиции.»
Сначала Анатолий молчал. Потом было ещё одно сообщение: «Ты реально ушла? Это из-за супа? Ты что, обиделась так сильно?»
Ответа не было. Он ещё долго не мог понять, в чём ошибка. Он ведь был честен. Он не лгал, не изменял ей. Не поднимал руку на Софью. Он просто считал, что женщина должна быть экономной. Что любовь… это баланс выгод. И что «хорошая баба» — это та, что не ноет и не требует.
Софья прожила у подруги первые три недели на раскладушке, в комнате с сушкой для белья, под пледом из икеевского флиса. Но несмотря на тесноту и спартанские условия, каждое утро она просыпалась с лёгкостью, которую давно не чувствовала.
Её никто не спрашивал, отчего она пьёт именно этот чай, не вздыхал, когда она забыла убрать тарелку, не смотрел с упрёком на её ботинки, купленные по скидке. Впервые за три года она ощущала: её присутствие не проблема и не вклад.
Работы всё ещё было мало. Софья продолжала подрабатывать репетитором по вечерам, днём искала подработки в интернете, а по выходным ходила по собеседованиям. Жить было непросто: денег едва хватало, и всё же ей не хотелось возвращаться.
Подруга Лена не упрекала. Только иногда, когда они вечером пили чай на кухне, осторожно спрашивала:
— А он тебе хоть написал ещё?
Софья отвечала:
— Пару раз. Потом прислал деньги, пять тысяч переводом.
Лена прищурилась, пожала плечами:
— Неплохо. Учитывая, что за три года он, кажется, не тратил на тебя и этого.
Софья усмехнулась, едва заметно.
— Эти пять тысяч я отправила маме. Она давно просила на анализы. Мне приятно было помочь ей.
Через месяц она сняла угол в коммуналке. Маленькая комната с узким диваном, столом у окна и облупленной батареей. Но всё было её. И никто не проверял, когда и зачем она включает обогреватель.
Тогда же она купила себе первое, что давно хотелось, чайник, обычный, за полторы тысячи. И каждый раз, когда он начинал тихо кипеть, у неё внутри что-то согревалось.
Потом пошло лучше. Один постоянный ученик, потом второй. Ей предложили вести онлайн-курс по гуманитарному направлению, скромная оплата, но с перспективой. Она впервые почувствовала: можно быть полезной, нужной, не прося, не вжимаясь в чужие рамки.
Толик всё это время изредка писал. Не умолял, не звал обратно, он не из тех. Но время от времени появлялись короткие, сухие сообщения: «Ты там как?»
Софья не отвечала. Однажды он позвонил. Голос был привычно спокойный, даже мягкий.
— Я не стал тебе мешать, — сказал он. — Думал, остынешь. Возвращайся, если хочешь. Всё будет, как раньше.
Она молчала несколько секунд. А потом, спокойно, твёрдо произнесла:
— Именно этого я и не хочу. Чтобы было «как раньше». —Толик промолчал и отключил телефон.