Когда после многих часов подъема добираешься до вершины Харшамадара, когда скачешь у кочковатого склона, уставший, как свинья, которую пол дня таскали за хвост, и смотришь внизу, в долину, то так и хочется скатиться туда, где прохладная река, где хитрые солнечные лучи золотят крестьянок в полях, волов и маленькие уютные домики – хочется свалиться туда, забыться в покое и счастье. Там шелестит листва, там музыкально стучит топор, там тихий гончар крутит свое колесо, там девушки пекут ароматные лепешки. Там даже собаки валяются с высунутыми языками, как будто наелись от пуза и ничего им, бандитам четвероногим, не надо! Там на пригорке стоит местная хозяйка – марачана, – такая недвижная и безмолвная, что ее можно принять за какую-то корягу. Там ветер танцует, и жизнь струится прохладным ручьем сладкой воды.
Но вот спускается ночь…
Вот в долину залазят бродячие седые туманы, и тихо становится так, будто вам стрелой пробило оба уха.
Ничего не видно! Кажется даже – зажжешь огонь, а его проглотит ночь. Засыпает деревня…
И просыпается упырь!
Автор надеется, что последнее слово читатель прочитал так, словно рявкнул! Так рявкнул, что аж подскочил в своем кресле, или тахте, или кровати, или подстилке собачьей, или где он, читатель, сидит. Рявкните читатель, иначе зачем же автор старался?
УПЫРЬ!
Вот он, остроносый, зубастый, костлявый и криворукий! Вот он – раздвигает кусты и лезет по полю, по траве! Вот он, вонючий, с улыбочкой до ушей, с улыбочкой, нужно признать, обаятельной, широкой, как убывающая луна.
Свиньи в свинарниках молчат – попадали в обморок от страха. Молчат и курицы в курятнике. Им что? Кому они нужны…
Упырь ползет, как ящерица, во мраке. Он приближается к какому-то глиняному домику, пробирается неуклюже через оградку, хрустит в кустах и не останавливается, наткнувшись на свисающие с крыши обереги от нечистой силы. Они звенят мелодически и противно для ушей морально вывернутого наизнанку упыря. Но ему эти обереги нипочем! Он цепляется к крыше и срезает их когтем, они падают в кусты, а он, как большая черная змея, просачивается в маленькое незакрытое окошко.
В комнате зверем храпит какая-то косматая бабка, но упырь лезет дальше, лезет по потолку, шуршит одеждами. Он перебирается в соседнюю комнатушку, скорее чуланчик. Здесь на полке лежит девушка – курносая, щекастая, черноволосая. Она улыбается во сне, наблюдает там что-то забавное, развлекается, наверное, и не подозревает, бедняжка, что к ней подбирается носатый упырь, у которого подбородок торчит молотком и изо рта воняет так, что автор и описывать эту вонь не станет – он, автор, знаете ли, недавно поел, нечего теперь…
И вот упырь склоняется над спящей, смотрит на нее сладострастно, как монах на жаренную курицу, облизывается и лезет губами к шее.
Вот собака!
Смотрите, читатель, что, черт возьми, происходит! Влез среди ночи, басурман, и кусает в шею! Ну и наглость, ну и нахальство, стоящее того, чтобы взять его на вооружение.
Впрочем, что-то не то… Упырь отстраняется и кривится так, будто не бойкую красавицу только что подсосал, а куснул, допустим, корову в зад. Упырь смотрит на девушку с досадой, как на заплесневевший хлеб. Блюдо, как видно, не очень – сколько ни сосал упырь, едва ли на зуб попало пару капель крови. Ничего больше нет… Да и бледная она, как мрамор. Еле дышит, несчастная.
Что делать? Упырь вернулся к старухе. Он размышлял практично – нет сладостей, грызи сухарь! Но сколько ни сосал упырь шею старухи, крови в ней было не больше, чем в каком-нибудь птенце. Что за дела?..
Упырь проворчал что-то, вылез голодный в окно и двинулся к следующему дому. Но, пробираясь вдоль стен, он услышал шепот:
– Э, матушка, теперь и пальцы на руке не гнутся… Я завтра не то, что соху не подниму, я и с постели-то не встану. Смотри – одна нога не шевелится, другая сама по себе дергается. Может, помру завтра.
– Может и помрешь, – ответила еще тише уставшая женщина.
– А если помру, где ж ты дров на погребальный костер возьмешь?
– Придумаю что-нибудь.
– Хозяйка свои не даст, а Магатшала или Пуни забесплатно не нарубят.
– Ничего страшного.
– Хоть бери и не помирай! Ни одной монеты в доме нету.
– Что-нибудь решу. Можешь помирать.
Так, так, так, подумал упырь, осторожно протиснулся под сухими кустами, пошуршал по осыпавшимся пальмовым листьям и заструился дальше.
В темноте он заприметил двухэтажный дом с верандой. Сначала упырь попытался просунуться в окна, все запертые ставнями так, что и таракану не пролезть, а потом увидел на веранде кровать. На кровати спал какой-то мужчина, наверное, полевой работник. Он дышал во сне как бык, выдыхал столько воздуха, что стучали сушившиеся в миске ложки и звенели колокольчики оберегов от нечисти.
Так, так, так, подумал упырь, потирая руки, уж в этом-то парнокопытном должен быть изрядный запас провианта. Хоть мужицкая кровь была какой-то едкой на вкус, неприятной, как у диких козлов, да и сам процесс выглядел омерзительно и ощущался омерзительно, но что было делать? Будешь долго привередничать и искать деликатесов – не заметишь, как взойдет солнце. И тогда либо беги голодный со всех ног, либо получай таких тумаков, что после них кости по всей долине собирать придется!
Упырь взобрался на потолок, свесился оттуда и впился в шею спящего трудяги. Целую минуту сосал он кровь, хлюпал, фыркал, даже рычать стал, а всего-то и высосал, что две-три капли, горькие, как судьба.
Мужчина заворочался во сне и перевернулся. Упырь поспешил спрыгнуть на землю и юркнул в кусты.
Так, так, так, подумал он. На самом деле, он, вероятно, подумал что-то выраженное более развернуто, но автор не знает, о чем думают упыри. Автор смеет предположить, что, наверное, о дамский шейках, но кто же о них не думает?
Упырь состроил такую рожу, будто его заставили лакать помои, и полез по кустам дальше. Он пересек дорогу, наступил в темноте на наваленную волом кучу и услышал из окна впереди шепот:
– Надоело, сил больше нет, – говорил мужчина. – Я завтра к ней подойду и скажу, так и так, я все сказал. Сил моих, как видите, больше нет, вот и все. Так и так…
– Ой трепло! Что ей от твоего пустословия сделается? – проворчала женщина. – Хоть в рожу ей дай раз-другой.
– И в рожу дам. Зачем не дать? Так дам, что и хватит. Так и так, скажу, силы мои закончились, только по роже вам дать и осталось.
– Хорошо она отделается – по роже… Тьфу, она еще моего деда со свету сгноила. Своим же лемехом закололся. А ее за это по роже, тьфу. Да будь у меня столько денег, меня хоть каждый день по роже пусть бьют.
– Так я ее потом на руки и об колено надвое переломаю.
– Тьфу, надвое мало.
– Потом в клочки порву, чтоб кишки на все стороны.
– Все-то у тебя красивые слова!
– Возьму и порву! Вот завтра встану, пойду и порву!
– Уж посмотрю, как ты рвать будешь, болтун, тьфу. Одни слова говорить умеешь.
– Надоела ты…
Упырь совсем раскис. Он прогулялся еще по нескольким домам, покусал всех спящих, каких нашел, и остался таким же голодным, каким и был. Если бы можно было нацедить крови со всех крестьян, вышло бы на пол кружки! Бледные все, костлявые, трухлявые, полудохлые какие-то! Кого ни кусни, зубы сразу вгрызаются в кость! Как будто они тут только тем и занимаются, что пашут, пашут, пашут, крутят жернова, бьют пестами колосья, как будто они только и делают, что заготовляют еду, а есть эту еду у них, полоумных, времени нету!
О, какими выражениями сквернословил про себя упырь автору и не передать! Не потому, конечно, что он, автор, не знает разного порядка бранных слов, он их знает, читатель, уж поверьте! Вы ему, автору, только дайте волю, он вам целую книгу одной бранью напишет, да с таким сюжетом, что, может быть, и не надо никому такого сюжета… Но упырь, вероятно, размышлял на своем, упырьском языке, а уж такого словаря в нашем монастыре, простите, нет!
Чего теперь делать? – наверное, так думал этот кровосос. Не быков же со свиньями грызть!
Упырь вздохнул плаксиво, посмотрел кругом и заметил чуть в стороне слабый силуэт на фоне неба. Какие-то шпили, зубцы, или что это такое… А внизу едва-едва брыкался слабенький огонек.
Так, так…
Упырь двинулся к силуэту и вскоре, споткнувшись раз десять об оградки и брошенные ведра, вышел к дому марачаны. Каменные хоромы в три этажа с галереей, с колоннами, с узорами даже какими-то – целый дворец! Вот уж у кого должны быть бокалы крови! – подумал с надеждой упырь. – Вот уж кто должен днями и ночами нежится в шелковых постелях, у кого до костей десять сантиметров свежего сала! От кого разит не какими-то воловьими кучами, а куркумой, к примеру, и манго! А еще имбирным чаем!
Посмеиваясь себе в нос, упырь оглянулся. У больших дверей в дом стояли два сонных стражника. Упырь пролез по кустам и растворился в тени, подергал ставни на первом этаже, потом прилип к стене и взобрался на второй этаж.
А тем временем, пока наш замечательный упырь рыскал по подоконникам, в деревне послышался шорох. Что-то таящееся, что-то хищное шуршало в поле и медленно, осторожно, перебежками двигалось в обход деревни. Если бы какой-нибудь глазастый селянин сейчас выглянул в окно, то, быть может, увидел бы таинственные силуэты, на полусогнутых ногах пробирающиеся туда же, куда только-только проник и упырь – к господскому дому. Вот один из этих силуэтов врезался в оградку и сбил сушившийся там горшок. Тот упал в кусты, тонко стукнул.
Силуэты застыли. Где-то в деревне проснулась корова, промычала раздраженно сквозь сон и выключилась опять. Хрюкнула свинья, и какой-то пьяница промямлил в угарном сне: «Вак-вак-вак». Один из силуэтов тяжело вздохнул и врезал хлесткую затрещину тому силуэту, который сбил горшок, но попал, кажется, по третьему – черт его знает, пойди разбери в этой темноте!
Наконец таинственные пришельцы двинулись дальше.
А упырь как раз влез на карниз и приник к ставням. В комнате, вопреки сластолюбивым надеждам упыря, дрыхли какие-то стражники. Цепляясь липкими пальцами к стенам, кровосос перебрался к следующему окну, потом к другому, перейдя таким образом от столовой к кухне. Спальню хозяйки дома он отыскал на третьем этаже.
Распутный упырь едва сдержал разочарованный вздох! Марачана оказалась морщинистой, измятой бабкой, а вовсе не румяной красавицей, в венах которой переливается сладкое вино любви. Бабка была до того безобразной, что ее и за человека-то не признать – косая вся какая-то, рожа набекрень, нос волосатый, а челюсть как у крокодила. Даже кровосос перепугался такого страшилища, и только страшный голод вбросил его в господский будуар.
Постель, на которой валялась в позе разбросанного мусора бабка, была обвешана как попало струящимся шелком с позолотой и орнаментом, рядом стоял фарфоровый анцинский кувшин с водой на столике из дерева ун (или какого-то другого дерева, откуда автору знать, из какого дерева был столик?), напротив – зеркало в золотой оправе, царская ширма, полочки с какими-то снадобьями, травами и порошками, шкафы с цветастыми одеждами из шелка и бхасири – эту дорогую ткань делают из шерсти высокогорных коз в занятых демонами районах Матараджана. Комната хлестала роскошью по щекам и даже во мраке ночи бросалась отсветами и переливалась странными оттенками.
Потрескивая костями, упырь сполз с окна на пол и приблизился к кровати. Бабка ворочалась рывками, как будто во сне уклонялась от летящих в нее ножей. Еще и похрюкивала, пожалуй, если этот странный звук можно так охарактеризовать. Упырь принял его за храп.
Он встал на ноги, длинный, как алебарда, и нагнулся над шеей своей непонятной жертвы. Пусть катится все в преисподнюю, (вероятно) подумал он, раз уж не довелось отведать вина сладострастия, напьюсь хоть зловонной сивухи!
И, не размышляя глубоко, он впился в шею нервной марачаны. И тут же в горло его вместо крови хлынул самый настоящий гной! Горький, густой, как топленый жир. Упырь вылупил глаза от удивления и отвращения и с ужасом увидел, что на него точно так же вылупила глаза покусанная бабка!
Бешеная, как неизвестно что, она вдруг захрипела и в свою очередь вцепилась в шею опешившего кровососа! Старуха схватила упыря за рожу, стала трепать его по сторонам, как соломенное чучело, обвила ногами, замотала простынями, зарычала медведем и покатилась на пол.
О, какими узлами сплелись эти два долговязых тела! Тут уж не поймешь, где и чье! Сквозь какие-то седые космы лезет острый нос, какие-то тощие ноги со складчатой кожей обвивают какие-то руки с когтями, какие-то зубы кусают одну шею, другие зубы кусают другую шею, и этот гадкий ком брыкается, прыгает, скачет, катится в одну сторону, пока не бахнется в стенку, потом в другую сторону, пока не ударится в ножку стола. И все кругом звенит и грохочет, все рычит, воет, стонет! Если б какой слуга заглянул сейчас в спальню своей хозяйки, он бы, наверное, вообразил, что в драке сцепилась дюжина лохматых псов!
Вот они врезались в столик из дерева ун, и фарфоровый кувшин зашатался и полетел бы вниз, если бы из переплетения рук, ног и волос не показались две ладони, не ухватили кувшин и не поставили обратно. Тогда этот безобразный клубок покатился через всю комнату и ударился о зеркало. И снова прекратился вой и рык, из неясной путанной массы высунулись руки и установили зеркало на место. Тут же послышалось прежнее рычание и хрип.
Так она и кувыркалась, эта подлая куча, тыкалась в полки, наезжала на занавески, сбивала подносы и тут же ставила их обратно.
И пока наверху творилась неразбериха, какую толком не описать и не понять, в деревне внизу перемещались тени. Мрачные силуэты пересекли дорогу, поле и остановились на опушке садовой рощи. Пышные мимозы скрывали фигуры самых настоящих бандитов, грязных, вонючих, как дурианы, полуголых (кроме дырявых набедренных повязок у разбойников были только бусы из тигриных когтей), с широкими ножами, с широкими усами и беззубыми улыбками.
Головорезы остановились на границе тьмы. Площадку перед домом освещали два светильника у портика. Возле колонн покачивались сонные стражники, сморкались и периодически клевали носом, периодически подскакивали, будто что-то кусало их в зад, и осоловело таращились по сторонам. Впрочем, сейчас стражники были встревожены. Во дворце гремело, звенело и хрюкало, как будто туда ворвалась пара хулигански настроенных свиней.
Из дверей высунулась усатая физиономия под тюрбаном, что-то рявкнула, и стражники у колонн ринулись в дом. В комнатах и коридорах зажигались перепуганные огни, всюду топало и гомонило, по лестницам бегали слуги, мало одетые спросонья, спотыкались, сморкались и строили вопросительные рожи – никто не понимал с чего такой переполох.
Стражники поднялись по лестнице на третий этаж и врезались в толпу. И у входа в коридор, и вдоль стен сгрудились слуги и охранники дворца и в растерянности таращились на катающийся по полу организм, на какие-то перепутанные волосы, на торчащие отовсюду ноги, руки, носы, зады и читатель может представить сам какие еще органы, какие не пристало описывать скромному автору…
Это чудище кувыркалось, хрипело и фыркало весьма зловещим и забавным образом одновременно.
– Ну и гадина! – воскликнул один стражников. – Ничего себе уродище!
– Образина, – согласился кто-то. – Фу! Смотреть противно!
– Морды с обеих сторон! Одна прям из-меж зада торчит.
– Бхут это, самый обыкновенный. Что вы?.. Хотя, может, ветала… Или прет… Не знаю…
– Рожа как у ракшаса. Одна из них. Пропала, только что была…
Так бы стражники и разглагольствовали дальше, если бы брыкающиеся и кувыркающиеся тела вдруг не приперли к стенке слугу. Тот завизжал и стал отбиваться набедренной повязкой, которую впопыхах не успел нацепить. С криками и бабским воем он хлестал бельем куда попало: по рожам, по рукам, по спинам. На помощь поспешили и остальные слуги, и стражники. Они пинали загадочное существо ногами, лупили бамбуковыми палками, тряпками, плетками. Спутанные и визжащие тела марачаны и упыря от всех этих несправедливых побоев задергались с утроенной силой, покатились непонятно куда, снесли столик с цветами, расколошматили одну дверь, другую, загрохотали по лестнице ко второму этажу, сшибая на пути зазевавшихся слуг.
Пока дворец стоял на ушах и громыхал на всю долину, немытые головорезы наконец вышли из кустов. Они намеревались влезть в дом с темной стороны, растоптали цветник, но вдруг остановились. В деревне замелькали огни, и не успели разбойники броситься обратно под прикрытие деревьев, как им навстречу выскочила толпа всполошившихся крестьян. Помятые, тощие, чахоточные, услышав шум во дворце марачаны, они поспешили на грохот и тоже встали, увидев прямо по курсу остолбеневших разбойников.
Бандиты вонзились взглядами в крестьян, крестьяне пахали взглядами бандитов, а рядом из окон звенело так, будто там со стен сыпались десятки медных подносов.
Головорезы покрепче ухватили рукояти ножей.
Крестьяне взялись за мотыги и серпы.
Головорезы молчали, молчали и селяне. И те и другие – плюгавые, полудохлые, грязные, в обносках или вовсе в набедренных повязках, сквозь дырки в которых вывешивалось разное безобразие.
Главарь бандитов шмыгнул носом, сдвинул брови и смахнул соплю.
Деревенский староста, белый, иссохший, как голодная обезьяна, тоже шмыгнул, тоже сдвинул и тоже смахнул.
И тут же головы и с одной стороны, и с другой повернулись к звонкому золотому дворцу.
Главарь бандитов и староста махнули руками, и обе фракции пошли к дверям, столпились сначала в большой гостиной, а потом зашагали всей оравой к лестнице, откуда шумело уже как от неумелого оркестра.
Там, на ступеньках второго этажа, извивалось какая-то волосатая химера, и эту химеру самозабвенно, но не слишком метко колотили слуги и стражники. Но вот кто-то с таким размахом врезал марачане в лоб бамбуковой палкой, что она зарычала, как тигр, взвилась, зашипела, задергалась, и вдруг страшная масса, облепившая несчастного упыря, стала взбухать от злости! Вспучились груды запутанных волос, и что-то зашевелилось под ними, полезла из-под ног старухи некая шелестящая масса.
Слуги и стражники в ужасе расступились. Сперва показалось, будто старуха превращается в огромную змею, длинный хвост комками валится с лестницы вниз, но тут из волос полезли щетинистые лапы, щетинистые панцири, и вообще все щетинистое. Минуту спустя древняя марачана обернулась чудовищной многоножкой, раскинутой по коридорам и лестницам!
Страшилище забилось в истерике, ломая стены и сбивая людей на пол, стало извиваться в узких проходах, и в усугубляющейся неразберихе упырь выскользнул наконец из сковывающих его конечностей и откатился в угол. Слуги и стражники не узнали свою госпожу и принялись со всей дури мутузить гадкую многоножку, а она в свою очередь легкими ударами ковыряла стены и двери, лезла в проемы, расшвыривала мебель, рвала портьеры. Ко всему прочему, снизу штормящей толпой навалились крестьяне, которым эта марачана уже давно была поперек горла, и разбойники, которым вообще много чего было поперек горла. Пока одни рассыпались по первому этажу грабежа ради, другие с остервенением накинулись на зад многоножки, вообще-то тоже с какими-то клыками, и пошли в бой с мотыгами и лопатами. Бой начался такой неистовый, что лестница не выдержала и провалилась отдельными ступеньками.
Весь дом зашелся в танце. Трещали стены, кричали люди, все кругом звенело и грохотало, отовсюду лезли какие-то лапы, какие-то гигантские усы, какие-то глазищи. Летела живописными брызгами кровь и гадкая желтоватая жидкость, зловонная, как помои.
Упырь встрепенулся. Жидкость, летевшая из ран многоножки, была тем самым гноем, которым полнилась шея старухи. Упырь схватился за рот, задрожал в рвотных спазмах и полез на карачках прочь от топчущихся всюду ног, от мечущихся ножей и бамбуковых палок. Он перепрыгнул продырявившую коридор многоножку и сходу сиганул в окно, не подумав о том, что вообще-то дело происходило на втором этаже. Что ему? Он же упырь…
Кровосос нырнул в заросли базилика и каких-то неразличимых в темноте цветов, вскочил и помчался по дорожке не слишком ухоженного сада, выбежал на лужайку и заковылял дальше еле-еле – сил от голода и драк уже совсем не осталось. За спиной что-то орало на многие голоса, бухало так, будто сейчас вся долина уйдет под землю. Но упыря это уже не касалось. Надоело!
Что за место такое проклятое? Ни капли крови в людях! Одна гниль! Тьфу…
Упырь осмотрелся и различил неподалеку какое-то строение, окруженное кустами и деревьями. Сперва он подумал, что это склеп, но к двери вела лесенка вниз, в подвал. Упырь почесал затылок и пошел по ступенькам – что уж теперь думать, найти бы хоть какой сухарь погрызенный, хоть лепешку какую-нибудь задубевшую, и то хорошо. Глупо помирать с голоду, когда можно сожрать пусть хлебную корку.
Внизу оказался не слишком просторный винный погреб, сырой, холодный, обвешанный паутиной. Вино хранилось в продолговатых глиняных сосудах и лежало здесь уже как будто лет триста.
Грустный упырь взял первый попавшийся сосуд и вернулся на свежий воздух.
Дворец многоножки живописно пылал – вьющиеся струи пламени свивались быстрыми змеями, набухали порой, потом истончались с музыкальным ритмом, разбрызгивали фейерверки искр. Пламя то спадало, словно проваливалось куда-то в подвалы, то вдруг вспыхивало с новой силой, под аккомпанемент визгов восторга и воплей злорадства. В свете пламени плясали дикие тени с мечами и серпами.
Упырь закряхтел, как дед, плюхнулся в траву и хлебнул вина. Людям оно было тем же, чем ему была кровь. Сладкое, как пирожное…
После первого же глотка все заколебалось и потекло в глазах упыря, пламя пожара превратилось в движущийся орнамент. Вино пить, конечно, не кровь сосать. Никогда не пейте с упырями, читатель! Как и всякое дело, пить нужно уметь, нужно тренироваться самозабвенно и не жалея себя – так вам скажет любой монах, большой мастер этого ремесла.
И вот запьяневший с первых же глотков упырь развалился на лужайке и подпер голову ладонью. Помахивая расслабленной ногой, он наблюдал за танцем огня, за искрами, за мечущимися тенями среди парка. Между деревьев проскакала белая лошадь. Потом сквозь кусты продрался крестьянин в разорванной юбке. Он таращился перед собой как полоумный и прижимал к груди горсти золотых монет и жемчугов. Фыркая, как носорог, крестьянин скрылся во мраке, а через некоторое раздался грохот и брань – где-то рядом, кажется, была яма.
Вскоре в темноте нарисовался еще один силуэт. Какой-то скрюченный и несколько косой головорез пролез сквозь рощицу в саду, оглянулся в недоумении и с облегчением вытер со лба пот – до лужайки у винного погреба огню не добраться. Покрутившись на месте в некоторой растерянности, разбойник заметил упыря, поглядел на него с подозрением, но все же подошел поближе.
– Во мордобой, а? – сказал головорез и покачал головой. – Как дернут, ого, думаю! Ого! Чуть напополам меня не прикончили, раз шесть в башку дали, – он пригляделся, сморщился весь. – Упырь, что ли? Прямо князь – ногу на ногу.
Бандит свалился рядом и сладко вздохнул.
– Какому-то из этих ватрабхадов только что все волосы повыдрало. Вцепился дракону в лапу, болтается на нем, грызет. Зверь, а не мужик! Такого пройдоху в лес пустишь – всех волков сожрет!
Упырь протянул разбойнику сосуд с вином, а сам вылупился на его шею, темную, жилистую. Сколько в такой шее крови плещется? Уж побольше, чем в сонных крестьянах…
Бандит хлебнул вина и рыгнул, протер усы, еще хлебнул и еще рыгнул.
– Вот так и проходит жизнь, а? – продолжал разбойник. – То ты в морду дашь кому, то тебе в морду кто даст, потом покушаешь вина, отдохнешь… И что еще надо?
Упырь не отрывал взгляда от бандитской шеи. Он облизнулся, подобрался, приготовился к прыжку, предчувствуя хорошее лакомство.
– Да что надо? – разбойник махнул рукой. – Да ничего не надо! Золота только побольше! Это самое главное, – он вынул из складки в набедренной повязке горсть монет и драгоценных камней.
Несмотря на бушующее неподалеку пламя, резко похолодало.
Упырь дернулся, вырвал из руки разбойника сосуд с вином и, сделав страшный глоток, отвернулся к темным зарослям. Хватит с меня гноя, подумал он…
Автор: Кирилл Баранов
Источник: https://litclubbs.ru/writers/8940-krovosos-i-staruha.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: