Голос был ровный, без эмоций. Она не смотрела на мужа, Алексея, а убирала со стола свою чашку, поставленную с таким звонким стуком, что Света, сидевшая на краешке дивана, вздрогнула.
— Оля, ну подожди, — Алексей поднял руки, словно защищаясь от удара. Рукава его рабочей рубахи были закатаны, на костяшках — свежая царапина от ремонта в ванной. — Куда им сегодня? Катя же после операции, на ногах еле стоит. Врач сказал — покой.
— Врач сказал? А мне кто сказал? — Ольга резко обернулась. Глаза, обычно спокойные, сейчас были отчуждённые, холодные. — Кто спросил меня, хочу ли я жить в коммуналке? В моей же квартире! Твоя сестра — неделю. Неделю, Лёша! А дети? Эти вечные крики, бардак! Мои вещи кто-то трогает, из моей тарелки кто-то ест!
Она махнула рукой в сторону узкого коридора, где теснились два старых чемодана и картонная коробка, из которой торчал край детского одеяла. Воздух в маленькой «хрущёвке» был насыщенным, спёртым — смесь лекарств, сгоревшей каши.
— Но куда... Куда нам идти? – прошептала Света, вжавшись в колени. Голос ее дрожал. Она казалась еще меньше в старом растянутом свитере брата. – Аренда съемного жилья... Это же сейчас неподъемно. А наша комната... Там же потоп был, ремонт затянулся. Я думала... Ну, недельку перекантоваться... У родственников... – Она умолкла, поймав тяжелый, полный презрения взгляд Ольги.
— Родственников? – Ольга усмехнулась. – Я тебе не родственница, Светлана. Ты мне никто. Мы случайно оказались связаны через моего слишком доброго мужа. – Она бросила взгляд на Алексея, в котором читалось разочарование. – И «перекантоваться»? У вас тут целый лагерь разбит! Моя жизнь превратилась в кошмар. Проблемы с жильем – это твои проблемы. А не мои.
— Оль, это же дети, — тихо сказал Алексей. — Маленькие. И Катя... Она еле ходит. Неужели нельзя потерпеть еще пару дней? Я же обещаю, как только их комната подсохнет...
— Ты уже неделю обещаешь! — Ольга резко перебила его. — Терпеть? Я терпела. Молчала, когда твой племянник разбил мою вазу. Когда твоя племянница изрисовала фломастером обои в прихожей. Когда Катя заняла мою ванну на два часа! Я вынуждена ютиться и ждать своей очереди в собственной квартире! Это невыносимо! Конфликт из-за жилплощади? Да, он есть! И он решается просто: вечером их здесь не должно быть. Понятно?
Она взяла свою сумку и ключи со столика у двери. Движения были резкие, отрывистые.
— Оля, подожди, — Алексей шагнул к ней. — Давай поговорим спокойно. Обсудим раздел имущества... То есть не имущества, а... временное размещение. Может, Света с детьми в этой комнате, а мы...
— Мы? — Ольга замерла в дверях. Ее плечи напряглись. — «Мы» уже неделю спим на этом диване, Алексей. На нашем с тобой диване! Потому что наша спальня превращена в детскую и лазарет для твоей сестры! Какое еще «обсуждение»? Я сказала. Вечером их здесь не будет. И точка. Решение принято.
Дверь захлопнулась. Звук замка, щелкающего по привычной траектории, прозвучал как приговор. В квартире повисла тяжелая тишина. Света смотрела в пол, крупные слезы капали на ее потертые джинсы. Алексей стоял посреди комнаты, будто парализованный. Его лицо было серым, усталым. Семейный конфликт достиг апогея.
— Леш... — всхлипнула Света. — Я не знала... что она так... Я не хотела ссоры. Мы... мы уйдем. Куда-нибудь. В ночлежку, что ли... С детьми...
Алексей молча подошел к окну. За ним был серый двор-колодец, голые ветки тополя, цепляющиеся за мокрое небо. Ее собственность, ее квартира... И он оказался в ловушке. С одной стороны — жена, с которой он прожил десять непростых, но их лет. Женщина, ценившая порядок, свое пространство, свою независимость. Он знал ее характер. Она не бросала слов на ветер. С другой — младшая сестра, всегда немного неудачливая, с двумя малышами на руках и мужем, который сбежал при первом же намеке на трудности. И после этой неудачной операции... Бросить их сейчас? Выставить на улицу? Но и Ольгу понять можно. Ее терпение лопнуло.
— Не в ночлежку, — глухо произнес он, не отрываясь от окна. — Найдем что-то. Съемная квартира... Комната... Что угодно. Быстро. Сегодня.
— Но денег... — простонала Света.
— Займу. Продам что-нибудь. — Он сжал кулаки. Чувство вины душило его. Вины перед Ольгой за то, что впустил сюда хаос. Вины перед Светой за то, что не смог защитить, найти выход раньше. Семейные узы рвались. — Собирай вещи. Всё, что успеете. К вечеру.
Он не видел, как Света, сжав губы, чтобы не разрыдаться громко, поплелась в маленькую комнату, где на узкой койке лежала Катя, бледная, с лихорадочным румянцем на щеках, а на полу сидели дети, тихо возившись с какими-то обломками игрушек. Запах лекарств здесь был еще сильнее. Света села на край кровати, взяла руку сестры.
— Кать... — голос ее сорвался. — Нам... надо уезжать. Сегодня.
Катя медленно открыла глаза. Тусклые, без понимания.
— Куда? — прошептала она. — Я не могу... ноги...
— Не знаю, — честно ответила Света. — Но... Ольга велела. К вечеру нас не должно быть. Конфликт из-за жилья... Она больше не может терпеть.
Катя закрыла глаза. По щеке скатилась слеза. Она не плакала, просто слеза. Бессилие. Понимание, что они — обуза. Тяжелая, нежеланная ноша в чужой, налаженной жизни. Ссора из-за жилплощади превращалась в трагедию.
— Мама? — тихо спросила старшая девочка, лет пяти, подходя и кладя голову на колени Свете. — Мы опять уезжаем? Опять в чемоданы?
— Да, зайка, — Света обняла ее, пряча лицо в детских волосах, пахнущих дешевым шампунем. — Собирай свои игрушки. Только самые-самые любимые.
Весь день в квартире царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь шуршанием пакетов, глухими стуками чемоданов и сдавленными всхлипываниями Светы. Алексей исчез, сказав, что ищет варианты. Ольга не звонила. Катя лежала, отвернувшись к стене. Дети, чувствуя напряжение, вели себя тише мышей.
Вечер опустился рано, хмурый и дождливый. В квартире пахло сбором и отчаянием. В шесть часов ключ щелкнул в замке. Вошла Ольга. Она сняла пальто, аккуратно повесила, надела тапочки. Ее взгляд скользнул по коридору, где теперь стояли не два, а три набитых чемодана и несколько перевязанных веревкой коробок. Света, бледная как полотно, вышла ей навстречу, держа за руку младшую девочку. Старшая жала в охапку потрепанного плюшевого медведя.
— Мы... почти собрались, — прошептала Света. — Алексей... он должен вот-вот прийти. Он ищет... временное жилье.
Ольга молча прошла на кухню. Включила свет. На столе ее утренний кофе, недопитый, с белесой пленкой. Она вылила его в раковину, сполоснула чашку. Поставила на место. Звук фарфора о пластик столешницы был невероятно громким в тишине. Жилищный спор, семейная драма — все это воплотилось в этих чемоданах у порога и в ее ледяном молчании.
— Где он? — спросила она наконец, не оборачиваясь. — Ваш спаситель? Уже час как темно.
— Не знаю, — голос Светы дрожал. — Звонила — не берет. Может, в пробке... Может... — Она не договорила. Страх читался в ее глазах. Страх остаться одной с больной сестрой и детьми на улице холодным вечером.
Ольга вздохнула. Резко, как будто ей не хватало воздуха. Она подошла к окну, посмотрела вниз, во двор. Никакого Алексея. Никакой машины. Только мокрый асфальт да тусклый свет фонарей. Ситуация с недвижимостью, проблемы с жильем — все это казалось таким мелким и таким чудовищным одновременно перед лицом реального человеческого горя, которое она сама и создала. Но отступить? Признать, что погорячилась? Это значило сдаться, позволить и дальше топтать свою жизнь, свои границы.
Она обернулась. Света стояла, прижимая к себе девочку, готовая в любую секунду рухнуть. Из комнаты донесся слабый стон Кати. Сердце Ольги сжалось. Не от жалости, нет. От яростной, бессильной злости. На ситуацию. На Алексея, который сбежал от решения. На себя. За эту кашу, в которую они все вляпались.
— Сидите, — коротко бросила она. — Пока не придет. Но завтра утром — чтобы духу вашего здесь не было. Понятно?
Она прошла мимо них в гостиную. Закрыла дверь. Света медленно опустилась на стул в прихожей, рядом с чемоданами. Девочка прижалась к ней. Они сидели в темноте, в тишине, нарушаемой только тихим плачем ребенка из комнаты и мерным тиканьем часов в комнате Ольги. Ждать. Ждать мужа-брата, который должен был их спасти и исчез. Ждать утра, которое не сулило ничего хорошего. Конфликт разрешения не нашел. Он лишь замер, как тяжелый, отравленный воздух в тесной квартире, где больше не было места ни для кого, кроме собственного эго и безвыходного отчаяния.