Есть такая книга, популярная в айтишных кругах — «Думай медленно, решай быстро». Мне, как и многим другим сотрудникам, настоятельно рекомендовали ознакомиться с этим трудом, ссылаясь на крайне важные мысли, описанные в книге. Каково же было моё недоумение, когда я обнаружил, что уважаемые и неглупые люди всерьёз восторгаются идеями, которые были проговорены и переосмыслены многими философами ещё до возникновения научного метода.
Давайте по порядку разберём основные идеи, заложенные Даниэлем Канеманом. Для начала стоит рассмотреть его главную концепцию, на которой построен весь текст, — дихотомию двух начал. Автор утверждает, что наш разум условно делится на две системы: быструю и медленную.
Первая основана на эмоциях, ассоциациях и образах. Это та наша часть, которая способна моментально принять решение, не заставляя нас задумываться. Быстрая система часто принимается нами за интуицию. Достаточно лишь взглянуть на проблему, и мы уже будто бы знаем выход. Однако дьявол кроется в деталях: быстрая система нередко ошибается ввиду отсутствия рационализации проблемы. Мы не успеваем обдумать и взвесить выбранное решение, из-за чего нередко становимся жертвой поспешных выводов.
Вторая система как раз и отвечает за это самое обдумывание. Приложив некоторое волевое усилие, мы останавливаемся и начинаем размышлять. Сделав необходимые расчёты, подумав логически и осознав происходящее, мы можем попытаться сделать более точный вывод. Если быстрая система автоматична, то медленная рациональна и взвешенна. Но её использование требует времени и определённого усилия воли, что не всегда удобно и зачастую затруднительно.
Сразу оговорюсь: проблем в предложенной концепции я не наблюдаю. Предложенная дихотомия сама по себе не нова и вполне приемлема как описательная модель, однако вызывает вопросы в её подаче как якобы новаторской и эмпирически уникальной. Многие философы высказывали схожие идеи задолго до Канемана, но по какой-то причине в современном мире умные люди предпочитают читать многократно пережёванную беллетристику вместо монументальных философских трактатов значимых мыслителей прошлого.
В своих диалогах «Государство» и «Федр» Платон озвучивал схожую теорию деления души на разумное, волевое и вожделеющее начала. Пока второе и третье отвечают за порывы, эмоции и желания, первое взвешивает и направляет нас, позволяя осмысленно обдумать наши интенции и выбрать верный путь. Так, Тимос и Эпитиметикон (страстное и желающее начала) являются двумя гранями быстрой системы, а Логистикон (разумное начало) — аналогом медленной.
Платон также видел необходимость управления импульсами, метафорически описывая свою концепцию как «управление колесницей души», где два скакуна резво везут нас вперёд, а возничий избирает путь и направляет коней. Однако, в отличие от Канемана, здесь это не спонтанное деление, выведенное для удобства рассуждений, а конкретная онтологическая структура, существующая как идея, воплощённая в человеке.
Но давайте отойдём от античной мысли и перейдём к чему-то более современному, чтобы убедить людей, отказывающих Платону в познании по причине «ненаучности подхода». Наверняка многие слышали имена Фрейда и Юнга, учитывая популярность психоанализа в современном мире. Стоит ли мне доказывать, насколько близка концепция двух систем к юнговскому делению на сознательное и бессознательное?
Канеман явно вдохновлялся Юнгом, подчёркивая влияние скрытых структур личности на поведение. Он утверждает, что большинство решений мы принимаем, исходя из неосознанных автоматизмов, что перекликается с юнговским учением о действии архетипов — структур бессознательного, определяющих паттерны поведения вне зависимости от рационального контроля. Однако если в глубинной психологии бессознательное это не только источник ошибок, но и важнейшая часть разума, то Канеман сводит быструю систему к банальному поставщику искажений, которые следует преодолевать.
В этом контексте уместна ещё одна параллель, на этот раз с Фридрихом Ницше. В своём раннем эссе «Рождение трагедии из духа музыки» он формулирует градацию двух начал: Аполлонического и Дионисийского. Если Аполлон — воплощение разума, формы, индивидуации, гармонии и рациональности, то Дионис олицетворяет хаос, инстинкт, экстаз, разрушение границ и иррациональное начало.
Ницше особенно подчёркивает, что начиная с Сократа человечество сделало уклон в сторону Аполлонического, из-за чего всё иррациональное постепенно стало приравниваться к неправильному и бессмысленному. В XXI веке мы пришли к ситуации, когда всё инстинктивное клеймится как порочное. Сегодня Дионисийское воспринимается не как одна из двух равноправных фундаменталий, а как антинаучная и ошибочная быстрая система, которую нужно преодолеть.
В стремлении прийти к рациональности мы забыли, что человек в своей сути иррациональное существо. Невозможно постигать мир лишь путём строгой логики, стараясь избежать ошибок, ведь ошибки — важнейшая часть бытия. Возможно, первая система и допускает неточности, но это не означает, что её нужно отвергать. Мы обязаны принимать и опираться на быстрые решения не меньше, чем на медленные.
То, что такой труд стал бестселлером, говорит не столько о его уникальности, сколько о состоянии культурной среды, в которой базовые философские идеи признаны лишь после того, как прошли через фильтр количественного исследования и цензуру в угоду научной методологии.
«Думай медленно, решай быстро» пытается убедить нас в существовании некоего верного «научного» пути, к которому можно прийти, отбросив всё ошибочное в человеке. Но отвергая всё опасное и шероховатое, человек становится стерильным, теряя вместе с тем и волю к жизни. Канеману не нужна истина, ему нужно отсутствие ошибки. Это не стремление прийти к действительности, а детский страх неточностей. Но именно неточности делают нас живыми.
Однако у Канемана есть и другая проблема. Даже в рамках околонаучного дискурса он вторичен. Давайте на минуту примем его взгляд на дихотомию двух систем и пойдём дальше по тексту. Именно там мы убеждаемся, что ценность этой книги значительно меньше, чем могло показаться ранее.
Обозначив свою концепцию, автор переходит к перечислению так называемых «когнитивных искажений», возникающих вследствие поспешных решений и чрезмерного доверия быстрой системе. Дабы не пересказывать всю оставшуюся книгу, я приведу лишь несколько примеров, чтобы дальнейшее рассуждение было понятнее тем, кто не знаком с материалом.
В одной из глав утверждается, что человек склонен переоценивать свои знания, прогнозы и интерпретации. Мы формируем вывод на основе доступной информации, не осознавая, что данных может быть недостаточно. Нередко, поддавшись убедительной истории, мы делаем выводы на основании немногих наблюдений, не замечая, как в тени остаётся статистика — сухая, но надёжная.
Большая часть книги наполнена описанием подобных проблем. И само по себе их перечисление не является чем-то плохим. Я даже отдам Канеману должное: наличие проведённых исследований в попытке обосновать свои рассуждения — хорошо проделанная работа. Однако нюанс в том, что весь этот список не нуждается в представлении. Эмпирики говорили об этом, и даже о большем, ещё в XVIII веке.
Давайте взглянем на «Исследование о человеческом разумении» Дэвида Юма. Он был выдающимся мыслителем, значительно развившим не только эмпиризм как школу мысли, но и в целом повлиявшим на дальнейшую философскую традицию. Юм утверждал, что любые наши суждения являются следствием опыта. Так, он делил опыт на впечатления — непосредственные переживания, такие как ощущения, эмоции и чувственные данные, — и идеи — слабые копии впечатлений, возникающие в процессе рефлексии и припоминания прожитого.
Коль скоро любые наши убеждения вызваны опытом, считать какие-либо из них достоверными — опасное заблуждение. Причинность, по Юму, — не свойство самого бытия, а ментальная привычка связывать события, возникающая в результате повторения. Мы не видим прямого следствия из действия, а лишь подмечаем два разных пережитых впечатления, неосознанно связывая одно с другим.
Даже собственное «я» человек воспринимает исключительно через призму привычки. Эмпирически проверить наличие «я» невозможно. Мы формируем эту идею постфактум, исходя из повторяющегося опыта восприятия себя через собственные органы чувств.
Юм также был одним из первых, кто выступил с критикой индукции. Если в нашем опыте присутствует ряд схожих наблюдений, человек интуитивно сводит их к закономерности. Однако сама закономерность ничем не подкреплена и в любой момент может быть нарушена. В своём рассуждении эмпирик доходит даже до критики самой случайности и статистики.
Так, наличие некоторой вероятности в тех или иных событиях — не универсальная данность, а лишь привычка замечать паттерны в опыте. Мы никогда не можем утверждать существование случайности в онтологическом смысле. Вероятность — не универсалия, а эвристическая схема, призванная упорядочить непознаваемое. Аналогичные претензии можно выдвинуть и к статистике. Пусть мы и собираем массив данных, любой вывод будет не более чем удобной гипотезой, нередко ошибочной.
Возвращаясь к Канеману, возникает резонный вопрос: чем его книга уникальна на фоне эмпирических рассуждений Юма? Напротив, он лишь подчёркивает частные случаи ошибочного доверия впечатлениям, не доходя до самой сути проблемы. Его текст будто бы топчется на берегу, боясь зайти в воду.
Да, он отмечает, что мы способны ошибаться в суждениях и призывает отдавать предпочтение рациональному взвешиванию, поиску причинно-следственных связей и логическому рассмотрению проблемы. Но при этом Канеман намеренно обваливает мост к иррационализму, не замечая, что он торчит брёвнами в его собственных глазах. Ведь так называемое «рациональное» суждение тоже продукт опыта, и в этом смысле ничем не отличается по своему основанию от интуитивного.
Если человек ещё способен уловить ошибку в импульсивном действии, то распознать дефект в аналитическом суждении гораздо сложнее. А признать, что, возможно, даже медленная система в принципе не способна найти верное решение — труд поистине колоссальный.
Для меня популярность этой книги, не показатель её глубины, а симптом культурного упадка. Научная монополия на познание привела к тому, что даже фундаментальные философские идеи остаются неизвестными для большинства. Лидеры мнений и интеллектуалы предпочитают читать не оригинал, а вторичный научпоп. Или, если точнее, философско-популярную литературу.
Мы больше не ищем истины, а стремимся избежать ошибок. Проще закрыть глаза и сказать, что в нашей картине мира всё правильно, чем признать её ограниченность. И даже если все ответы давно даны, коль скоро они не вписываются в наш взгляд, мы предпочитаем вырвать из контекста удобные фрагменты, а остальное выбросить, выдав эти обломки за свою собственную мысль, не осознавая, что тем самым мы теряем не только истину, но и саму возможность её поиска. Вот почему Канеман не виновник, а симптом эпохи, отказывающейся смотреть в глубину.
Если статья была вам интересна, подписывайтесь на телеграм канал и читайте другие материалы!