Глава 6.
Путь до деревни Айналы занял несколько часов, но для Османа это была дорога в ад. Он скакал во главе небольшого отряда, и с каждым ударом копыт его сердце сжималось все сильнее. Запах гари они почувствовали задолго до того, как увидели первые дома.
Деревня была мертва. Она встретила их оглушительной, неестественной тишиной, нарушаемой лишь треском догорающих балок и воем ветра в пустых окнах. Дома, еще вчера полные жизни, теперь были черными, обугленными скелетами. Земля была пропитана кровью и слезами.
Осман спешился и медленно пошел по главной улице. Его воины, закаленные в десятках битв, молча следовали за ним, и их лица были каменными от ужаса и ярости. Они видели смерть в бою, но то, что они увидели здесь, было не войной. Это была бойня.
Он видел тела. Тела мужчин-греков, которые поверили ему, которые сложили оружие и начали мирную жизнь под его защитой. Тела женщин, убитых на порогах своих домов. Тела детей... Осман остановился у обгоревшей колыбели. Рядом с ней лежала маленькая, тряпичная кукла. Он наклонился, поднял ее. Кукла была испачкана в саже и в чем-то темном, липком.
В этот момент в его душе что-то сломалось. Он, правитель, который клялся защищать каждого своего подданного, независимо от веры, не смог. Он подвел их. Чувство вины и бессилия было настолько острым, что ему стало трудно дышать. Это была его вина. Его.
Рядом с ним, не говоря ни слова, стоял Кёсе Михал. Его лицо, обычно спокойное и рассудительное, было искажено гримасой боли. Это был его народ. Его бывшие подданные, которым он обещал безопасность под знаменем Османа.
– Я говорил им… я обещал им… – прошептал он, и в его голосе были слезы.
Они нашли того самого старика, которого оставили в живых. Он сидел на пепелище своего дома и раскачивался из стороны в сторону, глядя в пустоту. Он повторял лишь одно: «Такова судьба всех, кто дружит с Османом… Такова судьба всех, кто дружит с Османом…»
Осман опустился перед ним на колени. Он взял мозолистые, дрожащие руки старика в свои.
– Отец, – сказал он, и его голос был хриплым. – Я клянусь тебе. Я клянусь памятью всех, кто лежит здесь. Их смерть не будет напрасной. Текфур Сарос заплатит за каждую слезу, за каждую каплю крови. Он познает гнев Османа.
Два огня, одна ярость
Весть о резне в Айналы достигла Караджахисара и ударила в самое сердце крепости.
Когда Бала-хатун услышала страшные новости, она побледнела, как полотно. Она не плакала. Она действовала. Ее тихая скорбь мгновенно превратилась в деятельную любовь.
– Собирайте все, что есть! – приказала она женщинам. – Лекарства, чистые ткани, теплую одежду, еду! Выжившим нужна наша помощь!
Ее покои, центр духовной жизни, превратились в штаб милосердия. Она была целительницей, и она бросилась лечить самую страшную рану – рану в душе своего народа.
Малхун-хатун узнала о трагедии в тот момент, когда проверяла новые доспехи, прибывшие из земель ее отца. Услышав рассказ гонца, она не побледнела. Ее лицо, наоборот, налилось кровью, а в глазах вспыхнул холодный, яростный огонь.
– Трусливые псы! – прошипела она. – Они не могут победить наших воинов в бою, поэтому нападают на безоружных!
Ее реакцией была не скорбь, а гнев. Прагматичный, сфокусированный гнев. Она не побежала в лазарет. Она пошла в оружейную.
– Сколько у нас воинов готово к походу прямо сейчас? – спросила она у начальника гарнизона. – Сколько стрел в колчанах? Сколько масла для факелов?
Она была воительницей, и ее ответом на удар был встречный удар.
Они встретились у главных ворот, когда Бала уже отправляла первую повозку с помощью для выживших. Две женщины, еще вчера бывшие соперницами, посмотрели друг на друга, и в их взглядах больше не было ревности. Была лишь общая боль и общая цель.
– Исцели тех, кто выжил, сестра, – сказала Малхун твердо, и впервые она назвала ее так искренне. – А мой Бей отомстит за тех, кто погиб.
Бала кивнула.
– Пусть Всевышний направит его меч.
В этот страшный час два огня в очаге Османа, наконец, слились в одно всепоглощающее пламя. Пламя скорби и пламя ярости.
Урок для сокола
Осман вернулся в осадный лагерь другим человеком. Веселье и шутки у костров смолкли, когда воины увидели его лицо. Оно было похоже на маску, высеченную из серого камня. Его глаза, обычно горевшие теплым огнем, теперь были двумя угольками, в глубине которых таился ледяной пожар.
Он созвал военный совет.
– Сжечь Бурсу! – ревел Бамсы, ударяя кулаком по столу так, что подпрыгнули чаши. – Мы должны пойти на штурм и вырезать их всех, как они вырезали наших!
– Мы потеряем половину армии, и это именно то, чего ждет Сарос! – возразил Тургут. – Он хочет, чтобы мы в слепой ярости разбились о его стены!
– Нет, – сказал Осман, и его тихий голос заставил всех замолчать. – Штурма не будет. Ярость – плохой советчик в битве. Наш ответ будет не яростным. Он будет холодным. Болезненным. Мы преподадим этому текфуру-соколу урок, который он запомнит навсегда.
Он развернул карту.
– Сарос сидит за своими стенами, как в раковине. Он силен, пока он внутри. Он ударил по нашим беззащитным. Мы ответим ему тем же. Но мы ударим не по крестьянам. Мы ударим по его кошельку и по его гордыне.
Он указал на область к югу от города.
– Здесь, – сказал он, – находятся его личные поместья. И виллы самых богатых аристократов Бурсы. Там их семьи, их сокровищницы. Они думают, что они в безопасности. Они ошибаются.
Он посмотрел на своих командиров.
– Тургут! Ты возьмешь пятьсот всадников и пройдешь огнем по всем их оливковым рощам и виноградникам. Это их богатство. К утру я хочу видеть небо на юге красным.
– Бамсы! Ты возьмешь своих лучших воинов и людей Самсы. Ваша цель – эти виллы. Вы не убьете ни одной женщины, ни одного ребенка. Но вы возьмете в плен всех, кто там находится. Жен, детей, братьев. Всех знатных аристократов. И приведете их сюда.
– Они принесли нам горе. Мы принесем им страх. Они заставили плакать наших женщин. Мы заставим плакать их. Пусть они со своих высоких стен смотрят, как горит их прошлое и как мы уводим их будущее.
Волк у ворот
То, что случилось в ту ночь, вошло в византийские хроники под названием «Ночь огненного волка».
Два отряда Османа действовали с молниеносной, беспощадной эффективностью. На юге от Бурсы небо действительно стало красным. Огромные, вековые оливковые рощи, приносившие казне города львиную долю дохода, пылали, как гигантские погребальные костры.
А в это же время отряды Бамсы, бесшумно окружив богатые загородные виллы, брали их одну за другой. Сопротивление было минимальным. Изнеженная охрана аристократов не могла противостоять закаленным в боях ветеранам. К рассвету в руках у Османа оказалось около сотни пленников – цвет византийской знати Бурсы.
Когда первые лучи солнца коснулись стен города, текфур Сарос вышел на главную башню. Он увидел дым на юге и похолодел. Но то, что он увидел у главных ворот, заставило его седые волосы встать дыбом.
Перед воротами, на расстоянии полета стрелы, выстроилась армия Османа. Но она не готовилась к штурму. Она стояла в идеальном, молчаливом порядке. А перед ней, под охраной, стояли они. Его друзья. Его советники. Его родственники. Их жены и дети. Перепуганные, растерянные, униженные.
А впереди, на своем вороном коне, сидел Осман. Он не кричал. Не угрожал. Он просто сидел и смотрел на него. Взгляд его темных глаз был холоден и пуст. И в этом молчании, в этом спокойствии была угроза страшнее любого боевого клича.
Послание было ясным.
«Ты напал на моих беззащитных. Теперь я держу в руках твоих. Какой будет твой следующий ход, текфур?»
Шахматная партия закончилась. Началась игра на выживание.
Осман ответил на террор не слепой яростью, а холодным, расчетливым ударом в самое сердце врага – по его семье и его богатству.
Теперь два полководца, Осман и Сарос, стоят друг напротив друга, и между ними – жизни десятков невинных людей. Что сделает текфур? Пожертвует ли он своими близкими ради гордости и продолжения войны? Или он будет вынужден пойти на переговоры?