«Последний день — не когда уходишь. А когда тебя всё ещё зовут по имени.»
Утро в лечебнице началось, как обычно.
Но воздух уже пах не хвоей, не спиртом, а — чем-то прощальным. Как перед грозой. Только внутри.
Доктор пришёл пораньше.
Протёр стол. Подправил бирки на банках.
Взял свою ручку — ту самую, что когда-то перестала писать диагнозы и начала писать судьбы. Посмотрел в окно.
И сказал себе:
— Ну, пошли. Последний обход. Последний день. Последний… я.
Эразм ждал у шкафа.
Одет, как всегда, безупречно. Только воротник снова застёгнут на одну пуговицу больше, чем надо.
— Доктор, — сказал он, — отчёт принят. Я всё просмотрю.
— Берегите здесь. Оно… шумное, но живое.
Доктор кивнул.
— И не кормите Штопку капустой. Она потом предсказывает погоду по газам.
Рукопожатие. Холодное. Сухое. Почти военное.
Но когда доктор отвернулся — Эразм поправил ворот и шепнул:
— Спасибо, что сдерживали всё это.
— Я пока только… запоминаю.
Приём начался странно.
Пациент №1:
Девочка. С разбитым пальцем и глазами, полными слёз.
— У меня… у меня всё болит, — шепчет.
Доктор осматривает — царапина.
— Уйдёт. Не боль, а ты. Расти будешь — и забудешь.
Она кивает. И шепчет:
— А вы точно уедете?
Пациент №2:
Тот самый старик, что три года говорил, что умирает.
— Доктор, я пришёл. У меня опять давление.
Доктор меряет. Норма.
— А ну и ладно, — хмыкает старик. — Я просто подумал… вдруг не попрощаюсь.
И достаёт пирожок. С капустой. Своими руками.
Пациент №3:
Бабка из дома на углу.
Говорит:
— Мне приснилось, что вы остались.
— А ещё, что вы открыли аптеку с тремя котами и варили лекарства из юмора.
— Правда же?
Доктор улыбается.
— Кто знает. Всё может быть.
До вечера идёт поток.
Кто-то жалуется на ухо. Кто-то на память. Кто-то на одиночество.
Но все — уходят медленно.
Как будто не хотят закрывать за собой дверь.
Вечером доктор гасит лампу.
Пальцы дрожат, когда выключает настенный звонок.
На выходе Эразм оставил свёрток. Бумаги. Новые журналы.
И бересту.
На ней — одно слово, написанное чужим почерком: «Останься?»
Доктор долго смотрит.
А потом — складывает бересту в карман.
И уходит.
Медленно. Не навсегда.
Вывод:
Некоторые приёмы не заканчиваются.
Их просто продолжает кто-то другой.
Но на дверях всё равно пахнет тобой.
«Иногда дом — это не стены. Это всё, что осталось в тебе, когда стены ушли.»
Вечер.
Воздух уже тянет прохладой. Пахнет укропом, скошенной травой и чуть-чуть — дождём, которого ещё нет.
Доктор идёт по тропинке. Медленно.
Не потому что устал — а потому что не знает, зачем спешить.
Изба стоит, как всегда, немного перекошенная, но гордая.
Как будто ждала.
На крыльце — пыль.
На подоконнике — паутина.
На сердце — ностальгия.
Он садится.
Пальцы гладят дерево — знакомое, тёплое, шероховатое.
Здесь он чинил фонарь.
Тут сидел с Севастьяном, обсуждая глистов.
Здесь Аграфена кричала через окно: «У нас опять русалка!»
А вот это пятно — чай. Или кровь. Или оба.
Он выдыхает.
Тихо.
Как будто боится разбудить былое.
Вдалеке — крики. Штопка кого-то гоняет с метлой.
В избе — пусто. Но не одиноко.
Потому что стены помнят.
И, может, даже скучают.
Доктор достаёт из кармана бересту.
Смотрит на надпись: «Останься?»
Смеётся.
По-настоящему, немного грустно.
И говорит в пустоту:
— А может, я и остался. Только ещё не понял.
Молчание отвечает согласием.
И только старый фонарь, чуть качаясь, будто кивает ему в ответ.
«Есть поезда, которые не уходят. Просто делают круг.»
Утро.
Солнце встаёт, как будто нехотя — боится пропустить главное.
Доктор стоит у возницы.
Карета скрипит, лошадь жует сено, будто и она нервничает.
Сундук уже привязан. Сапоги почищены. Береста сложена. Сердце — не разобрано.
Первой подходит Штопка.
— Я тебе сухари. С мятой. Вдруг там, в столице, тоска? —
И, неожиданно, целует в щёку. Сразу же шмыгает носом.
— Только ты не думай, что я плачу. Это… просто ветер. Изнутри.
Аграфена вручает свёрток.
— Тут зелье от глупости. Будешь встречать столичных — пей заранее.
И обнимает. Крепко.
— Если вернёшься с невестой — смотри, чтоб не из тех, кто свечи тушит взглядом.
Севастьян жмёт руку.
— Ты мужик. Не забывай нас. Ну или хотя бы — как нас лечил.
— Особенно то, что ты мне от сыпи дал. Оно до сих пор работает. Правда, теперь я пахну как борщ.
Приходит даже батюшка.
Крестит. Благословляет.
— Береги себя. А если скучно будет — греши понемногу. Чтоб был повод вернуться исповедаться.
Подходит Архибальд.
Просто кивает. И протягивает маленький свиток.
— Откроешь через месяц. Если не забудешь нас.
Доктор улыбается.
Садится в карету.
Смотрит на всех. Долго.
Каждого.
Даже козу, которая тоже пришла. С бантом.
— Ну… поехали.
Колёса трогаются.
Кто-то машет рукой.
Кто-то вытирает глаза.
А кто-то кричит вдогонку:
— Эй, доктор! Не забудь писать! Мы тут скучать будем!
Карета катит по дороге. Пыль встаёт, как занавес.
И только на подножке — травинка. Уцепилась. Путешествует вместе.
Доктор ехал…
и всё не верил, что едет.
Ветер был тёплый. Дорога — будто мягче, чем в начале.
Мракополье отставало. Не тащилось за ним, не держало за ворот.
Будто отпускало.
Леса мелькали, как сон.
Реки — не пугали.
Даже ночёвки прошли спокойно: без ворон, голосов и ос.
На шестой день он вдруг понял — это самая лёгкая дорога за всё время.
Как будто кто-то тихонько свернул её в три раза.
И упростил.
Город встретил пыльно, но празднично.
Колёса застучали по мостовой.
Дома — высокие, гудящие. Воздух — с привкусом чернил и пирожков.
Он приехал. Домой.
У калитки его уже ждали.
Отец — в сюртуке, как перед приёмом.
Мать — с мокрым передником и слезами, которые маскируются под радость.
Сестра — с объятиями, книгой в руке и фразой «Я тебя не отпущу, даже если ты станешь дымом».
Папа первым нарушает обнимательное перемирие:
— Ну, герой, с возвращением. Ты, конечно, можешь отдохнуть, но…
(подмигивает)
— У нас тут одна вакансия в лечебнице. С приличным жалованьем. Всё по высшему разряду.
Доктор (тихо):
— Я… подумаю. Не сразу. Надо выдохнуть.
Они не настаивают.
Впускают. Кормят.
Матушка — компотом. Сестра — разговорами.
Папа — планами, как не дать сыну уехать снова.
А доктор…
Сидит. Смотрит в окно.
И понимает, что ноги ещё помнят ту землю.
А сердце — тех, кого он оставил.
«Домой — не всегда значит “обратно”. Иногда — “вперёд, но в сторону”.»
Прошла неделя. Потом ещё одна.
Доктор пробовал жить. По-столичному.
Ходил на собрания. Читал лекции. Писал статью о травяных деструкторах сознания.
Ел горячее по часам. Носил белый воротничок. Даже выучил, как правильно кивать заведующему кафедрой (не слишком увлечённо, но достаточно заинтересованно).
Но…
Чай — без болотного запаха.
Пациенты — молчат, а не рычат.
Никто не приносит к доктору проклятую табуретку или ребёнка с хвостом.
Он всё чаще просыпается с мыслью, что забыл кого-то накормить. Или записать.
И всё чаще смотрит на окно — как будто оттуда кто-то должен войти.
Но в окно лезет только шум.
Приём. Вторник.
Очередной пациент.
Входит с ухмылкой — и доктор узнаёт.
— Архип Мерзляков, — говорит мужчина, — торговец несущественным. Бывший кметь. Сейчас — почти на пенсии. А ты всё такой же бледный, доктор.
— Архип?.. Ты же пропал! Говорили — ушёл в лес и не вернулся.
— Вернулся, — говорит Архип, садясь. — В другом смысле.
(подмигивает)
— А ты, гляжу, всё ещё ищешь, где настоящее. Нашёл?
Доктор улыбается натянуто. Молчит.
А Архип достаёт карту.
— Вот что у меня есть. Участок у моря. Старый, но с землёй доброй. Воздух — хоть в пузырьки лей. До Мракополья — рукой подать.
— Никому не нужен. Кроме тебя. Только ты там и нужен.
Доктор:
— Я…
— Подумай, — перебивает Архип. — Только не слишком долго. Настоящее не любит сомнений. Оно либо зовёт — либо исчезает.
Доктор сидит долго.
Рассматривает карту.
Мысленно ставит палатку. Видит Штопку, Аграфену, того мальчика…
И вдруг впервые за два месяца чувствует:
сердце — не в клетке.
Дышать — можно.
Доктор долго не мог уснуть.
А когда всё-таки задремал — приснилось море.
Соленое, как слёзы, и родное, как чьи-то ладони.
На его берегу стояли люди, но все — спиной.
И кто-то тихо сказал:
— Пора домой.
Утро.
Доктор идёт к Архипу. Неуверенно. Как будто боится, что разговор рассыплется на чепуху.
Архип встречает на пороге, будто ждал.
— Решил?
— Хочу… посмотреть.
— Тогда смотри.
Он достаёт папку. Расстилает фотографии по столу.
Чёрно-белые и выцветшие, как память.
На одной — вывеска: «САНАТОРИЙ “ПРИБОЙ”».
Одна буква отвалилась и лежит рядом, как уставший восклицательный знак.
На другой — корпус, заросший мятой. Третья — лестница, уходящая в морскую тень.
Архип говорит тихо:
— После наводнения его бросили. Говорят, море обиделось. Бумаги — чистые. Место — официально забытое. Но ты… ты не из тех, кто боится призраков. Или боишься?
Доктор смотрит на фото.
Видит в уме уже не развалины, а:
«Санаторий. Лечение. Уход. Сны.»
Спрашивает:
— Сколько?
Архип называет сумму.
Не малая.
Но — не невозможная.
Как будто кто-то подсчитал, сколько стоит начать всё сначала.
Доктор шепчет:
— Надо подумать.
И сам знает — решение уже внутри.
Просто надо догнать себя до него.
Архип:
— Это место… ждёт не врача. Ждёт того, кто умеет слушать и не боится забытых голосов.
— Подумай быстро. Лето скоро кончится. А с ним — кое-что ещё.
Вечером доктор открывает ящик с берестяными записями.
Мальчик, русалка, Кощей, Аграфена, Штопка…
Мракополье осталось позади.
Но этот… санаторий?
Он даже не уверен, лечить ли там — людей.
Но уверен: туда он пойдёт.