Август в Мракополье. Начало.
1–10 августа: Пора сенокоса, жнивья и… необъяснимых шумов в полях.
Официально — сенокос.
По факту — всё, что может ползать, прыгать и выть, вылезает на запах свежескошенного сена.
Селяне косят. И крестятся.
Штопка говорит:
— Покос — как покойник. Главное — быстро и не глядя назад.
Народные приметы Мракополья:
•Если во время сенокоса кто-то кричит «Эй!» — не оборачивайся. Это либо сосед зовёт, либо хмырь из болот.
•Если в сене завелся шёпот — хорошая трава. Для снадобий. Или дурки.
•Если коса затупилась на одном и том же месте — значит, там кто-то живёт. Лучше сжечь поле и не расспрашивать.
Утро. Жара.
Доктор пьёт кисель, листает старые записи.
Вбегает крестьянка:
— Доктор! Скорее! Мужа укусил… ну, вроде шмель! Но подозрительно умный!
Через десять минут в кабинет входит пациент.
Глаза расширены.
Лицо — задумчивое.
Речь — витиеватая:
— Я постиг внутреннюю суть клевера. Я слышу, как поёт пыльца. И… я знаю, как будет умирать поле.
Доктор:
— Где укус?
Пациент показывает плечо.
Виден след — в форме руны.
И цветет. Буквально: там растёт крошечный цветок, переливается фиолетовым.
Штопка (шепчет):
— Это же Укус Покосного Духа!
— Если в первые сутки не вытащить жало — человек станет… поэтом.
Или — полевым призраком. Хуже не придумаешь.
Аграфена приносит банку.
— В ней — настойка на мяте, зверобое и слезах комбайнёра. Поможет… если успеем.
Доктор берёт пинцет.
— Ну что ж. Давайте вытащим из вас вдохновение.
— Главное — не читайте стихи до окончания процедуры!
Пациент (дрожит):
— Но я начал понимать суть пчёл… И у меня появилась идея трактата… о биомагии!
Доктор:
— Молчать. Думать вредно. Особенно во время лета пыльцевого безумия.
Процедура проходит нервно. Жало извлечено.
Цветок — пересажен в горшок (теперь у доктора новый питомец: Бурт — цветущий укус).
Пациент приходит в себя.
— А где я? Кто я? Почему я в рифме?
Штопка:
— Побочный эффект. Пройдёт через пару дней.
— Или станет частью вашей новой личности. Как повезёт.
Прошло три дня.
Пациент №113 уже не шатается. У него улучшился цвет лица. Но появилась… поэзия. Не у него — вокруг него.
Сначала всё казалось случайностью:
— Картошка в кладовке нашлась в форме сердца.
— Коза скакала в ритме ямба.
— Каша на утро легла буквами: «Не спеши, мечтатель».
Но потом — стало явным.
Пациент вернулся и сел молча.
— Доктор, — говорит, — вы ведь тогда спасли меня от поэзии…
— А теперь… она повсюду.
— Сегодня морковь в борще сказала:
«Съешь меня, но с чувством, с толком, с тоской —
Я не гарнир, я — твой путь земной.»
Доктор нервно поправил очки.
Штопка сделала жест: «ну началось».
Аграфена принесла берестяной плеер: если овощи поют — пусть поют в тональности.
Доктор осмотрел пациента.
Пульс — ровный.
Зрачки — слегка рифмованные.
— Вы не поэт, — сказал он строго. — Вы носитель Полевого Гласа.
— Это редкая форма постукусищного синдрома.
— Окружающие растения начинают вам… декламировать.
Пациент (в ужасе):
— Сегодня лук посвятил мне элегию.
— А свёкла шепнула… двустишие с сексуальным подтекстом!
Штопка:
— Везёт тебе. У меня капуста только свистит.
Доктор прописал:
•Не спать рядом с огородом.
•Заваривать чай из глухих трав.
•Читать газеты, чтобы уравновесить уровень банальности.
•И главное — не откликаться, если вас зовёт фасоль.
Через неделю у пациента всё стало лучше.
Морковь молчала.
Свёкла — только смеялась.
Тыква однажды показала средний семечный палец, но это, скорее всего, от характера.
Вывод:
Если растения слагают стихи — радуйся.
Если они требуют рукопись в издательство — зови доктора.
А если кабачок хочет личную встречу — беги.
Возвращение батюшки было торжественным. Он прибыл верхом. На телеге.
В глазах — свет. В руках — кадило. В голосе — риторика.
— Братья и сестры! — вещал он. — Пора очиститься.
— Духовно. Телесно. И желательно без побочных эффектов!
Народ собирается у церкви.
Святая вода — освящена лично.
Гимны — звучат.
Фекла (глуховатая старушка) поёт басом, но с вдохновением.
Дед Трофим хрустит в такт суставами.
И тут…
Во время окропления — бабка Анфиса (76 лет, энергичная, с подозрением к любой власти, включая небесную) начинает задыхаться.
— Аххррк! — говорит она.
— Буль-буль-бес! — говорит кто-то из толпы.
— Не богохульствуй! — говорит кто-то ещё.
— Это ж грипп! — шепчет третий. — Я его видел в январе. Только с шапкой.
Аграфена хмурится:
— Святой водой не давятся просто так.
Штопка:
— Может, она её запивала? У неё там таблетка была!
Батюшка в замешательстве.
— Бес? Или бронхит?
— Или бес с бронхитом?!
Доктор выходит вперёд. Проверяет пульс. Открывает рот бабки — там не пена, а капуста.
Оказалось — она зажевала святую воду салатом. От неожиданности — поперхнулась.
— Всё! — объявляет доктор. — Обычная физиология. Но на всякий случай — отвары, покой и больше не есть уксус с освящением!
Толпа облегчённо выдыхает.
Батюшка читает молитву на укрепление дыхательных путей.
Бабка, откашлявшись, говорит:
— А я думала — вознеслась. А то как-то резко стало… фиалками пахнуть.
Вывод:
В Мракополье после службы либо мир наступает…
Либо начинается новый диагноз.
А если бабка начала пузыриться — не паникуй.
Сначала проверь, что она ела. Потом зови батюшку.
А потом уже — экзорциста. Или повара.
«Святая — святой, но кто её наливал?»
После случая с бабкой Анфисой батюшка долго смотрит на кадку с водой. Потом на толпу. Потом снова на кадку. И наконец, шепчет доктору:
— Что-то тут не так, братец.
— Вода… не булькает как прежде.
— И фиалками она не пахнет. А должна. Я рецепт знаю.
Доктор хмурится.
— Вы подозреваете… фальсификацию освящения?
Батюшка кивает.
— Или саботаж. В худшем случае — похмельный эксперимент.
Так начинается операция “Аква Вера”.
Ночь. Лечебница. Тайная комната (бывшая палата с плесенью).
Доктор и батюшка садятся за стол.
Вызывают Штопку. Та приносит пробирки, лакмус, лупу и три капли лунного уксуса.
Аграфена приходит сама. С иконой, у которой глаза двигаются — «на всякий случай».
План:
— Взять образец святой воды.
— Сравнить с архивной пробой (у Штопки хранилась “на память” с прошлого обрядового сражения).
— Проверить, кто нёс бочку.
— И расспросить Феклу, местную колодезницу, которая “всё знает, но не всё помнит”.
Образец святой воды:
— Странный.
— Вкус — с кислинкой.
— Цвет — чуть мутный.
— Вода реагирует на псалмы задержкой в 3 секунды.
Архивная проба:
— Чистая, как совесть младенца.
— Звенит на свету.
— Щекочет нёбо и уносит мысли к ангелам и капусте.
Аграфена:
— Да тут же… разбавили!
— Или в колодец кто-то что-то кинул…
— Или… ох, не нравится мне это. Слишком тихо было в июле.
Визит к Фекле.
Бабка вяжет носки. Спокойная. Подозрительно спокойная.
На вопрос: “Кто набирал воду?” — отвечает: “Я поручила внуку. Он парень ответственный. Самогон гонит — чисто.”
Утро. Допрос внука.
Подросток с глазами как блюдца и дыханием, как у самогона. Признаётся: «Я думал, она для… опреснения. Смешал пополам. Ну, чтоб хватило на всех.»
«И ещё… ну… добавил лимонной цедры. Для вкуса. Не бейте, батюшка!»
Батюшка в шоке.
— Ты освятить хотел лимонад?! Ты устроил святую мимозу с градусом?!
Финал:
Воду сливают. Колодец — перекрестили. Внука — пока оставили живым.
Фекле дают строгий выговор и список, что нельзя давать освящать без надзора.
Новая вода — чистая. Без лимона.
Доктор (вздыхая):
— В Мракополье даже святую воду надо проверять на этикетку.
Батюшка:
— А кадку — на пробочку.
Штопка:
— А внуков — на утро после праздника.
Вывод:
Святость — не в воде, а в честности налившего.
А если при обряде шипит и щекочет — возможно, это не благодать, а бабушкин самогон.
Особенно, если Фекла шепчет: “Пей, внучек. Это ж почти литургия.”