Доктор бродит по коридору.
Всё знакомо — каждая доска, скрип, щель в оконной раме.
Он идёт медленно, будто прощается с тенями.
Из окна пахнет пыльной ромашкой и перегретой солью.
На двери подвала — нет его ключа.
Он отдал его Эразму.
И теперь лишь слышит — шаги, гулкие, осторожные.
Там, внизу, новый доктор беседует с Остатком.
Говорит спокойно. Иногда — записывает. Иногда… смеётся.
Доктор прислоняется к стене.
Штопка спит.
Аграфена что-то бормочет во сне, как всегда.
Сквозняк гоняет пыль.
И вдруг…
Он шепчет.
Словно выдыхает себе в ухо.
— А вдруг… я могу?
Он замолкает. Прислушивается.
Как будто сам себя испугался.
Потом снова, чуть громче. Чуть твёрже.
— А вдруг я могу… уехать?
Пауза.
Он замирает.
Сердце бьётся как перед первым вскрытием.
— А вдруг… я имею право? — говорит он совсем неуверенно.
И сам себе шепчет в ответ, почти с угрозой:
— Или это уже болезнь?..
Он отворачивается от двери.
И уходит.
Не вниз.
Не к Эразму.
А наружу. В ночь. Дышать.
А в подвале — свеча коптит.
Остаток улыбается.
— Он почти готов, — говорит он Эразму.
— А ты? Готов стать не его тенью… а своей?
Эразм не отвечает.
Он ставит на пол три камня. Белый. Чёрный. Прозрачный.
Свет гаснет.
Июнь. День затянут облаками, как крышка кастрюли.
Доктор открыл старый чемодан.
Пустой.
С хрустящей подкладкой и запахом канифоли, нафталина и чего-то, что давно не выбиралось наружу.
Он провёл рукой по краю и… положил внутрь носки.
Три пары.
Аккуратно.
Потом встал. Закрыл. Ушёл.
Оставил чемодан на стуле — как предупреждение самому себе: «Я начал. Видишь?»
На следующий день положил пару рубашек.
Через день — свернутую газету, вырезку из столичной книги с рецептами настоек.
А потом — ничего.
Неделю чемодан стоял как гость, которому не рады, но и выгонять неудобно.
Доктор смотрел на него, как на инфекцию.
Иногда садился рядом. Курил.
Говорил ему:
— Я ведь могу уехать, правда? Это же не предательство. Это просто жизнь.
Чемодан молчал.
Штопка пару раз пыталась что-то спросить — доктор молчал.
Аграфена оставила на его столе берестяной талисман: “от разрыва души, бессонных дум и импульсивных решений.”
Он сунул его в карман и пошёл обход делать. Дольше обычного.
Всё в лечебнице начало казаться немного чужим.
Но и слишком родным.
Вот здесь он впервые сшил рану крестьянину, которому палец прищемило молотом.
А здесь — ночевал с больным, пока тот бредил.
Вот окно, куда зимой влетела летучая мышь и поселилась на балке. Штопка кормила её из пипетки.
Он хотел забыть всё это.
Но руки помнили.
Глаза — узнавали.
Сердце… пока не приняло.
До сентября ещё было время.
Но доктор чувствовал: чем ближе финал, тем больше он не готов.
Он записал в журнале:
“Чемодан открыт. Сердце — пока нет. Срок идёт. Я не бегу. Я… тяну. А вдруг всё-таки?”
****
«Каждая ведьма достойна любви. Особенно той, что может в гневе превратить тебя в козу. Или в суп.»
Севастьян готовился.
Серьёзно. Честно. Мучительно.
Он переписал речь трижды.
Сначала — стихами, со словами «незабудка» и «чертовка».
Потом — прозой, но вышло слишком похоже на завещание.
В итоге — просто:
— Графена… будешь?
Показалось кратко.
Он дописал на клочке бересты:
— Будешь ли… вместе… в здравии… в хвори… пока не сгниём в одном болоте… или до первого приворота?
Он чесал бороду. Трижды. Уточнил у козы — та промолчала. Это было истолковано как «да».
Нацепил лучшее пальто (в котором его не кусали осы уже неделю), отмыл кольцо от болотной слизи — нашёл в трясине, но оно блестело, и — пошёл.
Аграфена сидела у крыльца лечебницы.
Чистила ногти заговорённым кинжалом.
Мурлыкала старую свадебную порчу — для настроения.
Вокруг неё плавно кружились сорняки, кувшинка и дохлый мотылёк — тоже по привычке.
Севастьян подошёл.
Покашлял. Сел.
Снова встал. Снова сел.
Плюнул.
Потом — решился.
— Аграфена…
— Слушай…
— Мы с тобой уже кого только не лечили, не пугали и не хоронили.
— А может… пора бы и самим… зажить как люди? Или хотя бы как умеренно счастливые сущности?
Аграфена не подняла глаз:
— Ты хочешь, чтоб я родила тебе козлёныша?
Севастьян (сморгнув, но не сдавшись):
— Ну, желательно двоих. Один — на хозяйство, второй — на ярмарку. С премией.
Он опустился на колено.
(Колено заскрипело. Вероятно, призрак бывшего ухажёра, до сих пор затаившего обиду.)
Протянул кольцо.
Маленькое. Мшистое.
Слегка посвистывающее — возможно, от радости.
Аграфена прищурилась:
— Оно… живое?
Севастьян кивнул:
— Да. Оно пульсирует в такт моему сердцу, когда ты рядом. Иногда мурлычет. Иногда шепчет «беги», но я его не слушаю.
Молчание. Ветер прошёлся по плечам. Коза одобрительно фыркнула. Где-то вдали каркнула ворона. На латыни.
Аграфена медленно поднялась.
Глянула в небо.
— Я ведьма. Я лечу, травлю, ворожу и ем землю с мухоморами, если душа просит.
— Я не умею быть «как все».
— Я ночью разговариваю с травами, а днём — с духами. Иногда путаю.
— Но если ты готов…
(Мир на миг притих. Даже мухомор на крыльце смолк.)
— …тогда, Севастьян, держись за бороду покрепче.
— Потому что свадьба будет! Со свистом, плясками, пиром и, возможно, боем с потусторонним! Как мы любим!
Севастьян (в экстазе):
— То есть… да?
Аграфена кивнула.
— Да. Но при одном условии:
— Уберёшь духов из дома, пригласишь батюшку, и кольцо оставь. Оно мне шепчет, что ты не врёшь.
Вывод:
Любовь — это когда ты понимаешь, что тебя могут превратить в жабу, проклясть до седьмого ребра и забыть имя в привороте… но всё равно хочешь просыпаться рядом. Пусть даже в курином перьях и со следами зелий на подушке.