Кабинет Архибальда. Вечер.
Доктор заходит, захлопнув дверь чуть громче, чем нужно.
На лице — тень. В руках — кружка, дрожащая от горячего чая и раздражения.
Архибальд даже не поворачивается.
Сидит у окна, курит трубку. Вечер стекает с подоконника каплями дыма.
— Он меня бесит, — выпаливает доктор.
— Эразм этот. Ходит, как хозяин. Говорит… витиевато. Всё знает. Всё видит. Даже у Штопки спрашивает, как заваривать зверобой. Хотя сам, наверное, с ним родился.
— Он принимает дела, — спокойно говорит Архибальд. — Это нормально. Через три месяца…
— Да знаю я! — резко перебивает доктор. — Я сам подписал приказ. Я сам согласился. Я… сам хотел уехать.
Пауза.
Доктор опускает взгляд.
— Но тут… Тут всё как будто само собой стало правильным. Чашки на крючках. Скрип половиц в левом крыле. Даже Штопка со своей мятой под подушкой. Я… Я не знаю, когда это произошло, но мне тяжело стало отпускать.
Он отхлёбывает чай. Слишком горячо — морщится.
— А Эразм… он как заноза в мозгу. Умный, да. Хладнокровный — прекрасно. Но чужой. И я… злюсь. Потому что он всё делает правильно. А я — будто лишний. Словно… всё, что я строил, уже не моё.
Архибальд откидывается в кресле.
— Ревнуууешь, — протягивает он, как диагноз.
— Не к человеку. К своему месту.
Доктор усмехается. Грустно.
— Ну… выходит, да. Я же знал, что не навсегда. Но это было «не сейчас». А теперь вот — считай, чемодан в углу. И чужие руки на моих записях.
Молчание.
Слышно, как на крыше бегает ворона.
Архибальд наконец говорит:
— Знаешь, тут многое без тебя не встанет на место. Но и ты — не остановка. Ты — часть маршрута. Просто его надо принять. С честью уйти — тоже искусство.
Доктор хмыкает.
— Ты, я смотрю, философ.
— Просто старый. А старость — это когда всё уже было, даже твой собственный уход.
Они сидят молча.
Чай остывает.
И становится чуть легче.
Поздний вечер. Лекарня полутемна. Штопка где-то ругается с мышами. Аграфена вяжет обереги от сквозняков.
Доктор сидит у себя. Бумаги перед ним ровными столбиками. Руки дрожат — то ли от усталости, то ли от чувства, которое не укладывается в диагноз.
Дверь приоткрывается. Эразм — как всегда бесшумен, как сон, который забываешь, но он всё равно снится.
— Могу войти?
— Уже вошёл, — бурчит доктор, не поднимая головы.
Эразм проходит, садится напротив. Прямой взгляд, ровная спина, не моргает.
— Вы чего-то не говорите, — спокойно.
— Я многого не говорю, — отрезает доктор.
Секунда тишины. Потом он вздыхает.
— Но сейчас скажу. Есть одно дело. Особенное.
Доктор достаёт из ящика папку. С виду простая. Только в углу — символ, что светится, если на него чихнуть при луне. (С Штопкой уже было.)
— Вот, — кивает он. — Пациент под замком. Не опасен, но… с ним всё сложно. Ни диагнозов, ни протоколов. Только сны, намёки и запах чабреца.
Эразм берёт папку. Открывает. Читает.
— Его зовут…?
— Мы так и не знаем. Он сам себя зовёт «Остатком». Говорит, что он — то, что осталось от чего-то великого. Или ужасного. Или одновременно.
Доктор смотрит в глаза Эразму:
— Вот с ним и поработай. Если поймёшь, как с ним обращаться — может, и с остальным справишься. Если нет… ну, по крайней мере, я буду знать, что не ошибся, сомневаясь.
Эразм кивает. Без пафоса. Как хирург, принявший скальпель.
— Я не разочарую вас.
Доктор усмехается:
— Меня уже сложно разочаровать. Я вон даже кофе с солью пил, потому что Штопка перепутала. Но всё равно — спасибо.
Подвал лечебницы. Толстая дверь, опоясанная символами. Пахнет пылью, солью и слабым полевым дымом.
Доктор достаёт связку ключей. Один — костяной. Один — деревянный. Один… кажется, сделан из человеческого ногтя.
Он открывает. Жестом показывает Эразму войти. Сам — остаётся снаружи. Слушает.
Внутри — тишина.
Камера. Голые стены. На полу — циновка. В углу — маленький столик.
На нём — свеча, чашка с тминным отваром и береста с непонятным узором.
Посреди комнаты — человек.
Если его можно назвать человеком.
На первый взгляд — худой, седой, в простом халате.
На второй — глаза как колодцы. Без дна.
На третий — от него будто бы отклоняет свет.
Эразм заходит. Не кланяется. Не кричит. Просто встаёт перед ним.
— Здравствуйте.
Существо смотрит на него. Долго.
Потом улыбается.
— Ты не он.
— Я — Эразм. Новый доктор.
Старый передал мне дело. И ключ.
— А-а, — затягивает Остаток, — значит, он всё-таки уходит… или думает, что уходит. Но у него же ещё глаза туда, — кивает вверх, — не оторвались.
Пауза.
Эразм медленно открывает папку.
— У вас нет диагноза.
— Потому что я — не болезнь. Я — следствие.
— Следствие чего?
— Ты узнаешь. Когда начнёшь забывать, кто ты.
Они смотрят друг на друга.
Один — будто из тьмы.
Второй — будто из прошлого, которое ещё не случилось.
Снаружи доктор напрягается.
Хочется вломиться, вмешаться.
Но он стоит.
Потому что надо.
Внутри:
— У тебя руки, как у тех, кто не сжигал ведьм, но и не мешал.
— У тебя взгляд, как у двери. А у дверей бывает две стороны.
— Ты справишься. Или… сломаешься. Но это тоже работа.
Остаток закрывает глаза.
— Принеси мне завтра три камня. Один белый. Один чёрный. Один — прозрачный.
Положи на пол в углу. Если они исчезнут — я тебе расскажу, откуда я.
Эразм не спрашивает зачем. Не кивает. Просто уходит.
Снаружи доктор ждёт.
Смотрит на него — напряжённо. Почти с надеждой.
— Ну?
— Он сказал: «Ты не он».
— И?
— Значит, у меня есть шанс быть собой.