Глава 1. Возвращение
Анна ехала в деревню Крутово без особого желания. После похорон матери прошло две недели, и все родственные дела остались на ней — младших не было, старших не осталось. Густой туман плотно окутывал дорогу, будто не пускал её назад, в прошлое. Машина сбавила ход у старого указателя, почти сгнившего в траве: «Крутово». Под ним кто-то нацарапал гвоздём — «не входи».
Дом бабушки Веры был таким же, каким она его запомнила в детстве — покосившаяся крыша, облупленные ставни и тот самый вишнёвый сад, из которого исчезли все вишни. Всё в доме пахло — не только временем, но и чем-то старым, почти мертвым: смесь плесени, яблок и чего-то застоявшегося. На кухонной полке стояла банка с маринованными огурцами, дата на крышке — 1989 год.
Вера умерла десять лет назад, но дом был записан на мать Анны. Мать до самой смерти избегала разговора о бабушке, будто боялась чего-то. Анне казалось это странным: у неё самой были тёплые воспоминания о лете в Крутово — бабушка пекла пироги, пела странные песни и не пускала детей в подпол.
С вечера начался дождь, и всё вокруг стало ещё тише. Анна улеглась на старую кровать, не включая света. Сны пришли мутные: в них она ходила по тем же комнатам, только пол был весь залит водой, и за каждым углом кто-то стоял. Проснулась с ощущением, что кто-то тронул её за плечо.
Глава 2. Запечатанный сундук
На третий день уборки она наткнулась на него — тяжёлый сундук из красного дерева, обитый тусклыми медными гвоздями. Он стоял в углу чердака, прикрытый ватным одеялом. Примотанная к замку записка была выцвевшей, но читаемой: «НЕ ОТКРЫВАТЬ. Это не вещи — это судьбы». Почерк был бабушкин.
Анна долго сидела перед сундуком, не решаясь. Внутри что-то будто шевелилось — возможно, мыши, но звук был странный: как дыхание. Наконец, она принесла ключ, который хранился у матери в шкатулке. Замок щёлкнул глухо, как если бы открылась не крышка, а дверь куда-то глубже.
Внутри лежали письма, старые фотографии, дневники в твёрдых обложках и шёлковый мешочек с кулоном. Камень был гранат — треснувший, с тёмной прожилкой. Фотографии были странные: у женщин рода — одни и те же черты, взгляд, от которого холодело. Почти на всех снимках мужчины были зачёркнуты углём.
Одно из писем было от некой Марины — прабабки Анны. В нём она писала: «Если читаешь это — значит, ты осталась одна. Тогда ищи не ответы, а причины. Они в ветвях». Последняя фраза была особенно странной: «Не рожай в год падения ветра».
С наступлением вечера в доме стало темнее, как будто кто-то потушил даже уличный свет. Анна снова почувствовала, что в доме есть кто-то ещё. Сундук стоял закрытый, но было ощущение, что он дышит.
Глава 3. Женщины рода
Анна устроилась на чердаке с кипой дневников. Каждая тетрадь была аккуратно подписана: «Марина. 1927», «Вера. 1963», «Лидия. 1951». Записи вели женщины её семьи — поколения, сменявшие друг друга, но всегда остававшиеся одинокими.
В дневниках повторялась одна и та же тема: мужчины в роду либо умирали, либо исчезали. Один утонул, другой ушёл в лес и не вернулся, третий погиб от удара молнии в безоблачный день. Женщины же жили долго, хранили дом, растили дочерей — и никогда не говорили, почему мужья не задерживаются.
Многие записи были откровенно мистическими. Лидия писала о голосах в саду, Марина — о снах с предками, которые просили «закопать ветвь». Вера, бабушка Анны, упоминала «чёрную девочку в окне», которая приходила, когда кто-то из рода беременел.
Один абзац особенно запомнился Анне: «Мы прокляты с того самого дня, как одна из нас захотела знать больше, чем положено. Она открыла книгу, что нельзя было читать. А теперь мы несём её грех. Но пока дерево не срублено — можно спасти хоть одну ветку».
Анне стало не по себе. Она вспомнила, что мать всегда молилась перед зеркалом, особенно в день рождения Анны. Говорила — «надо закрыть, чтоб она не пришла». Кто — не объясняла.
Глава 4. Призрак с поля
На четвёртое утро, когда туман ещё не рассеялся, Анна вышла к краю деревни. Там, за ржавой изгородью, было старое поле, заросшее бурьяном и борщевиком. Местные обходили его стороной, но Анну будто тянуло туда.
Она остановилась у старого дуба, росшего на холме. В воздухе стояла тишина, но в какой-то момент ей послышалось: кто-то плачет. Едва уловимый, детский плач. Анна прошла дальше и увидела старую детскую игрушку — деревянного коня. Он был наполовину врос в землю.
Позже, уже в деревне, она спросила об этом у тёти Паши — соседки бабушки. Та побледнела: «Не ходи туда, девонька. Там её место. Там ветвь жгли. Думали, закопали навсегда. А она растёт внизу». Анна пыталась узнать больше, но Паша только крестилась.
В ту ночь Анне снова приснился дом, но теперь она шла по нему с ребёнком на руках. Малышка шептала: «Я тебя выбрала. Ты моя мама теперь». Когда Анна посмотрела в лицо девочке, там была только чёрная пустота.
Она проснулась в холодном поту. В окне кто-то стоял, и только когда она подбежала — фигура исчезла.
Глава 5. Ветвь, что исчезла
Анна не могла выбросить из головы имя Лидии — младшей сестры прабабки. Оно мелькало в письмах, как нечто вычеркнутое из памяти рода. В архивах она нашла справку: Лидия Голубева уехала в 1937 году в Архангельск с мужем. А потом — тишина.
Странно было другое. В архиве же обнаружился акт на дом в Крутово — тот самый, в котором она жила сейчас. Только выдан он был на имя Лидии, в 1951 году. Как могла Лидия вернуться и почему об этом никто не знал?
Была ещё одна находка: справка о рождении девочки — Веры Голубевой, 1952 год. Рядом стояла подпись: «Мать — Лидия». Получается, бабушка Вера — вовсе не дочь Марины, как все думали, а Лидии? Анна чувствовала, что приближается к разгадке, но вместе с тем накатывал страх.
В ту ночь на зеркале в коридоре проступил конденсатом след от руки. Маленькой руки. Словно кто-то стоял напротив и долго смотрел. Анна повесила на зеркало покрывало и на следующий день купила свечи в церкви.
Всё больше ощущалось, что проклятие — не образ, не метафора. Оно жило рядом. В стенах, в корнях, в крови.
Глава 6. Бабушка не та
С каждым днём пазл складывался. Бабушка Вера была не дочерью Марины, как ей говорили, а незаконнорождённой дочерью Лидии, которую вернули в деревню по какой-то причине. В дневнике Лидии она нашла запись: «Я не могла её утопить. Она же моя. Но если бы я знала, во что вырастет...»
Значит, Вера была... чем-то иным? Не просто женщиной, а носительницей той самой «ветви»? Возможно, именно в ней затаилось то, что проклинало род.
Анна начала подозревать, что всё, что происходило в её жизни, было связано с Вериной линией. Смерть отца, нервные срывы матери, даже неудачные отношения Анны — всё укладывалось в один узор. Она — следующая.
Сны становились всё более пугающими. В них она сама сидела под деревом, в руках — старый нож. Впереди стояла девочка, та самая. «Режь», — говорила она. «Только так она не придёт». Но кого — не говорилось.
Утром в саду она нашла вырезанную на коре яблони фигуру — женщину с младенцем. Ни она, ни мать раньше этого не делали.
Глава 7. Воспоминание Марины
В старом дневнике, написанном аккуратным почерком на пожелтевших страницах, Анна нашла записи прабабки Марины. Тексты были отрывочны, будто писались в спешке или страхе. Многие страницы вырваны. Оставшиеся рассказывали о том, как в роду начали происходить странности после рождения одной из женщин — её называли просто «Та».
Марина писала, что «Та» никогда не плакала, не смеялась, только смотрела. Муж Марины повесился на чердаке спустя месяц после того, как подержал девочку на руках. У остальных мужчин рода — несчастья, исчезновения, безумие. Женщины — выживали. Но всегда оставались одинокими.
В дневнике упоминалось «место под дубом» и «день ветра», когда небо будто сходит с ума, и нельзя выходить из дома. Марина утверждала, что в этот день «она» оживает, и шепчет ветвям. Тогда в доме происходят вещи, которые никто не может объяснить.
Анна закрыла дневник и посмотрела в окно. Ветер усиливался. На кухонном столе сама собой перевернулась кружка. Шторы вздрагивали, хотя окна были плотно закрыты. Печка трещала, будто кто-то бил по ней изнутри.
Она пошла в подпол. Там было холоднее, чем обычно. И на стене, на земле, даже на внутренней стороне люка — были нарисованы символы. Те же, что в дневнике Марины. Кто их нарисовал, если подпол был заколочен?
Глава 8. Призрак в саду
В ту ночь Анна не могла уснуть. Всё тело будто звенело от напряжения. За окном шелестел вишнёвый сад — деревья качались, хотя ветра почти не было. Около трёх ночи она услышала шаги под окном.
Она выглянула — в саду стояла девочка. В старинном платье, с распущенными волосами. Лицо было неразличимо, как будто размытое. Девочка смотрела прямо на дом, но когда Анна прижалась к стеклу, фигура исчезла.
С первыми лучами солнца она вышла в сад. Там, где стояла девочка, трава была примята. В земле — следы босых ног, маленьких, детских. Она нашла одинокий камень, будто надгробие. Ни имени, ни дат. Только вырезанный символ — тот самый, что был в дневнике и на стенах подвала.
Внутренний голос говорил ей: это ключ. Всё завязано на этой девочке. Или на той, кто через неё возвращается. И главное — что-то должно быть под дубом. Ветвь зла, как писала Марина, берёт начало от корня. А корень — там.
Анна решила: завтра на рассвете она пойдёт туда. Одна. Без свидетелей. С лопатой и керосином.
Глава 9. Исповедь Веры
В комнате пахло ладаном и яблоками. Анна достала диктофон и включила запись, найденную в сундуке — на кассете, подписанной: «Верина исповедь». Голос был узнаваем: бабушка Вера, хрипловатый, твёрдый, но временами срывающийся.
«Ты слушаешь — значит, всё открылось. Прости. Я хотела остановить, но мы все боимся — больше не её, а себя. Нашу прабабку Марину увезли в монастырь. Она была первой, кто сказала, что слышит ветви. Потом родилась та девочка, с пустыми глазами. Она не умерла. Она осталась.»
Дальше голос сбивался: «Мы пытались сжечь её одежду, землю, где стояла. Но корни у неё, как у дерева — глубже. Она забирает мужчин, потому что хочет остаться только с женщинами. Мы — её сад. Ты последняя ветка. Но есть способ: вырвать корень. В том поле, где дуб. Под ним — её останки. Сожги. Но будь одна».
Анна выронила диктофон. Внутри было страшное чувство — не ужаса, а правды. Всё, что происходило — смерть отца, уход брата, одиночество матери — всё имело корень. Один, древний, но живой.
Она взяла лопату. Выйти нужно было до рассвета. Пока тень не пришла сама.
Глава 10. Под корнями
На рассвете поле окутал туман. Анна добралась до дуба, и начала копать. Земля была тяжёлая, как будто цеплялась за лопату. Через два часа ударилась о что-то твёрдое: короб, обшитый кожей. Внутри — кукла. Детская, обугленная, но всё ещё целая. Вместо глаз — две пустоты.
Она полила содержимое керосином. Спичка не загоралась. На третью попытку огонь вспыхнул, но вместе с пламенем вырвался стон — нечеловеческий, высокий, как визг ветра. Дуб закачался. Вдали раздался хруст — будто падала огромная ветвь.
Анна бросилась бежать. Дом встретил её тишиной. Но в зеркале в прихожей больше не было ничего — ни отражения, ни тени. Просто пустое стекло. Потом она вспомнила: прабабка Марина писала — «Если зеркало пусто — ветвь сгорела».
Прошёл год. Анна живёт в Крутово, с мужем. Она беременна. В доме — светло, окна больше не запотевают по ночам. Печка не трещит. И даже в подполе — сухо.
Но иногда ночью, на ветру, слышится детский смех. И вишни в саду так и не выросли.