— Какие ключи? — опешила я. — От квартиры, которую мы с мужем купили и оформили на сына?
— Именно! Теперь это наш дом, и мы не желаем видеть здесь посторонних!
— Посторонних? — голос мой дрогнул от обиды, а в горле встал ком размером с кулак.
Стою на пороге квартиры, которую мы с Петром покупали восемь лет назад. Запах свежего хлеба из моей сумки смешивается с ароматом дорогих духов невестки — "Шанель", не меньше. А я до сих пор пользуюсь "Красной Москвой" за сто рублей.
Лена стоит передо мной в шелковом халате цвета слоновой кости, маникюр — френч, волосы уложены, будто она не только что проснулась, а готовилась к фотосессии. На запястье поблескивают часики — явно не из "Детского мира". А я в старой куртке, которую Петр покупал мне пять лет назад на день рождения в "Спортмастере" со скидкой.
— Мама, не стой в дверях, проходи, — Димка вышел из кухни, вытирая руки полотенцем с вышитыми розочками. Это полотенце я дарила им на новоселье.
Двадцать четыре года назад я его рожала в муках — двенадцать часов схваток, он никак не хотел появляться на свет. Акушерка шутила: "Упрямый растет, маменькин сынок". Если бы знала, как в точку попала!
Помню каждую его болезнь, каждую ссадину на коленке. Как в пять лет он принес мне букет одуванчиков и сказал: "Мамочка, ты самая красивая!" Как в школе дрался с мальчишками, которые дразнили его "бедным" — у нас не было денег на модные кроссовки.
— Дим, твоя жена требует вернуть ключи, — сказала я, пытаясь сохранить спокойствие, хотя руки уже тряслись.
— Ну мам, ты же понимаешь... Мы же теперь семья. Нам нужно личное пространство, — он почесал затылок, точь-в-точь как в детстве, когда врал про разбитую вазу или двойку по математике.
Личное пространство! В квартире, на которую я до сих пор плачу кредит! Каждое пятнадцатое число месяца хожу в банк и отдаю восемнадцать тысяч рублей. Это больше половины моей зарплаты уборщицы в офисном центре.
Петр умер два года назад — инфаркт прямо на рабочем месте, упал между станками. Мужики говорили, что последние слова его были: "Передайте жене — в тумбочке деньги на платеж". Даже умирая, думал о нашем долге.
— Димочка, но ведь квартира наша. Мы с папой покупали ее для тебя, но документы на нас, — голос мой звучал жалко, как у побитой собаки.
Вспомнилось, как мы с Петром восемь лет назад стояли в этой же прихожей. Голые стены, торчащие провода, запах цемента и краски. Но мы были счастливы! Обнимались и мечтали, как здесь будет жить наш сын, как приведет невесту, как у нас будут внуки.
— Мама, не устраивайте сцен! — резко оборвала Лена, и ее голос прозвучал как удар хлыста. — Мы взрослые люди, хотим жить отдельно. А вы можете купить себе что-то поменьше. Однушку где-нибудь на окраине.
Купить поменьше! На что? На мою зарплату в семнадцать тысяч? Я смотрю на невестку, а потом на шкаф, где висят новые джинсы — на бирке еще висит ценник в четыре с половиной тысячи. Кроссовки, которые стоят как моя месячная зарплата. В руках телефон последней модели — я такие только в витринах видела.
А я вчера полчаса стояла у прилавка в "Пятерочке", выбирая между творогом и сметаной — на оба денег не хватало.
— Лен, не надо так с мамой, — Димка положил руку ей на плечо, но голос его был неуверенным, просящим.
— А что "не надо"? Я устала терпеть, когда она является без предупреждения! Вчера пришла в восемь утра, разбудила нас своими ключами! Мы же не на вокзале живем!
Вчера я действительно пришла рано. Всю субботу варила борщ — настоящий, на говяжьих костях, которые покупала на рынке у мясника Василича. Он мне всегда самые лучшие отбирает, знает, что для детей. Пекла пирожки с капустой — тесто замешивала руками, как меня бабушка учила.
Думала, порадую молодых домашней едой. Лена ведь готовить не умеет — в холодильнике у них одни полуфабрикаты да йогурты. А еще оставила на столе пять тысяч — премию, которую дали на работе за то, что лучше всех полы мою.
— Знаешь что, Лена— я выпрямилась и посмотрела ей прямо в глаза, — а ведь ты права. Совершенно права.
— Вот видите! — она торжествующе улыбнулась, показав белоснежные зубы. Наверняка, отбеливание делала — у стоматолога такие деньги берут!
— Мам, может, действительно отдашь ключи? — Димка избегает смотреть мне в глаза, изучает носки своих домашних тапочек. — Мы созвонимся, когда нужно будет прийти.
Сердце болезненно сжалось, словно кто-то сдавил его в кулаке. Этот мальчик, которого я качала на руках всю ночь, когда у него была высокая температура. Которому читала "Колобка" по сто раз подряд, потому что он просил: "Мама, еще разочек!" Учила ездить на велосипеде во дворе, бегая рядом и придерживая седло.
Провожала в школу каждое утро, собирая ему портфель бутербродами с колбасой — самой дешевой, но он не знал, что бывает дороже. Сидела с ним над уроками до полуночи, когда он не мог понять математику. Работала в три смены, чтобы купить ему компьютер, о котором он мечтал.
— Хорошо, — тихо говорю я и достаю ключи из старой сумочки, которая уже потерлась по углам. — Только учтите — я перестаю платить кредит. С завтрашнего дня.
Повисла тишина. Слышно только, как тикают часы в гостиной — те самые, что мы с Петром покупали в рассрочку на его первую зарплату.
— Что? — Лена побледнела так, что тональный крем не смог скрыть испуга.
— Очень просто, дорогая моя, — я улыбнулась, и улыбка эта была холодной как лед. — Квартира ваша — и платите сами. Восемнадцать тысяч в месяц. Еще пять лет и два месяца. Плюс проценты, если будете задерживать.
— Мама, ты что делаешь? — Димка схватил меня за руку, и я почувствовала, как дрожат его пальцы.
— То, что должна была сделать давно. Отдаю вам вашу независимость. Полную и окончательную.
Лена открывала и закрывала рот, как рыба, выброшенная на берег. Видимо, в ее планах было получить квартиру, но не долги по ней.
— Но мы не можем столько платить! — выпалила она. — У меня зарплата медсестры, у Димы — слесаря!
— А я могу? — спросила я. — Вы же взрослые, самостоятельные. Разберетесь.
— Мам, ну нельзя же так! — Димка попытался обнять меня, но я отстранилась.
— Можно, сынок. Еще как можно. Знаешь, что мне вчера сказала соседка тетя Клава? Что я дура, что содержу взрослого лоботряса с женой. Что пора мне жить для себя.
— Мама, мы же не знали, что ты еще платишь! — Лена попыталась изобразить раскаяние, но получилось неубедительно.
— Не знали? А кто, по-вашему, платил? Домовой? Или деньги сами в банк летали?
Я вспомнила, как месяц назад Димка просил у меня десять тысяч "в долг" на новый телефон Лене. Сказал, что старый сломался. А через неделю увидела в их соцсетях фотки с дорогого ресторана — они отмечали покупку.
— Мама, давай все обсудим спокойно, — Димка заговорил тем тоном, каким в детстве выпрашивал прощение за разбитые окна.
— Обсуждать нечего. Вот ваши ключи, — я положила связку на тумбочку в прихожей. — А это справка из банка о размере долга. Завтра идите переоформляйте на себя.
Достала из сумки бумаги, которые всегда носила с собой — на случай, если что-то случится со мной, чтобы Димка знал, сколько осталось платить.
— Восемьсот сорок три тысячи рублей, — прочитала вслух. — Приятных вам платежей.
— Мама, это же невозможно! — Димка побледнел.
— Для меня было возможно. Два года одна тяну. Теперь ваша очередь.
Развернулась и пошла к лифту. За спиной слышу их приглушенные голоса — Лена что-то шипит, Димка оправдывается. Но не оборачиваюсь.
В лифте достаю телефон и набираю номер риелтора Сергея Викторовича, который оставлял объявления в нашем подъезде. Мужик опытный, говорят, любую квартиру продаст.
— Добрый день! Хочу продать трехкомнатную квартиру. Да, с обременением, но покупатель может переоформить кредит на себя. Или купить за наличные и закрыть долг.
— Какой район? — деловито спрашивает риелтор.
— Центр. Хорошая квартира, евроремонт. Мебель вся остается.
— Цена вопроса?
— Два миллиона. Торг уместен.
— Интересно. Когда можно посмотреть?
— Хоть завтра. Собственники согласны на любое время.
Выхожу на улицу, и кажется, что воздух стал чище. Морозец щиплет щеки, но на душе вдруг стало легко, как давно не было.
Телефон разрывается от звонков. Сначала Димка — голос дрожит, просит вернуться, все обсудить. Потом Лена — уже не такая наглая, заискивающая. Обещает, что они все поймут, что я могу приходить когда хочу.
— Поздно, дорогие мои, — говорю я в трубку. — Поезд ушел.
— Мама, ну что ты делаешь! Мы же семья! — голос Димки срывается на визг.
— Семья? А когда ты в последний раз спросил, как у меня дела? Когда интересовался, хватает ли мне денег на еду?
Тишина в трубке.
— Вот именно. А теперь извините, у меня дела.
Иду в "Пятерочку" и покупаю себе торт "Наполеон" — целый, большой, за четыреста рублей. Первый раз за два года покупаю что-то не из разряда "самое необходимое".
Дома завариваю настоящий чай — не пакетики за двадцать рублей, а листовой, который давно хотела попробовать. Режу торт толстым кусками и ем, не считая калории и не думая о том, что "это вредно".
Телефон продолжает звонить. Теперь уже и соседи, и даже знакомые. Все интересуются, что случилось, почему я не на связи. Но мне все равно. Я наслаждаюсь тишиной и сладким вкусом свободы, который наконец-то пришел в мою жизнь.