Тайга осенью дышала предсмертным золотом и багрянцем.
Воздух в крошечной избушке Лыковых, втиснутой в каменную падь Саян, был густым от запаха сушеных трав, древесной смолы и чего-то незримо тяжелого – ожидания.
Ожидания конца.
Карп Осипович, глава рода, давно упокоился в мерзлой земле за избой, под простым крестом из лиственницы. Теперь очередь шла за его детьми.
Первой сдалась Наталья .
Голодные зимы, вечная работа, молитвы до изнеможения – печень отказала тихо, как гаснет уголек.
Она просто перестала вставать однажды утром. Лежала на жесткой лежанке, смотря в потолок тусклыми, уже невидящими глазами. Агафья сидела рядом, смачивая ей губы талой водой из берестяного туеска.
«Сестра… холодно…» – прошептала Наталья, голос – шорох сухого листа.
«Я тут, Натальюшка. Держись. Весна скоро…»
– Агафья укрыла ее старой, истертой шубейкой, хотя знала – весна не для Натальи.
«Не… не скоро. Отца… зовут…»
Дыхание стало прерывистым, хриплым. «Молись… за меня…»
«Молюсь!» – вырвалось у Агафьи, и она схватила холодную руку сестры, сжимая ее изо всех сил, словно могла удержать ускользающую жизнь.
«Молюсь!»
Но Наталья уже не слышала. Взгляд ее устремился куда-то вдаль, за стены избы, за горы, туда, где, как верили старообрядцы, нет ни голода, ни холода.
Хрип стих.
Стало тихо.
Ужасно тихо.
Агафья просидела так до темноты, пока тело под шубейкой не окостенело.
Потом пришла очередь Саввина. Самого тихого, самого кроткого. Он резал лыко для лаптей у печи, когда вдруг схватился за грудь.
Лицо побелело, как снег за окном, который уже начинал кружить.
Он не закричал – просто издал короткий, удивленный звук, словно его окликнули неожиданно, и рухнул на земляной пол.
Агафья и Димитрий бросились к нему.
Перевернули. Глаза Саввина были широко открыты, полны немого ужаса и вопроса.
Он хрипел, пытаясь вдохнуть.
«Брат! Саввин! Господи, помилуй!»– кричала Агафья, тряся его, но тело было уже не его, тяжелое, непослушное.
Димитрий, сильный еще, но с лицом, изборожденным морщинами и горем, попытался поднять его: «На лежанку! Быстро!»
Они кое-как взвалили Саввина на нары. Он смотрел на них, но взгляд был уже незрячий.
Губы шевелились беззвучно. Пальцы Агафьи нащупали его руку – ледяную, влажную.
«Не уходи…» – выдохнула она, прижимая его ладонь к своему лицу, чувствуя под кожей слабый, сбивчивый пульс – последние удары колокола его жизни.
Димитрий стоял на коленях, низко опустив голову. Молился ли? Проклинал ли судьбу? Непонятно. Только плечи его слегка вздрагивали.
Пульс под пальцами Агафьи замер. Хрип оборвался. Саввин ушел так же тихо, как и жил.
Оставив в избе гробовую тишину, нарушаемую лишь треском поленьев в печи да сдавленными рыданиями Агафьи.
Димитрий встал, подошел к окну, уставился в белесую муть начинающейся пурги.
Его спина, всегда такая прямая, согнулась.
Димитрий продержался дольше всех.
Силач, таежный следопыт, он словно бросал вызов самой смерти.
Но и его сломило. Не голод – дух. Вина?
Отчаяние?
Он пережил отца, сестру, брата. Теперь его время пришло.
Он слег быстро. Сильный кашель, который начался осенью, превратился в надрывный, кровавый лай.
Легкие отказывали.
Он лежал на той же лежанке, где умерла Наталья. Лицо ввалилось, глаза горели лихорадочным, нездоровым блеском в глубоких впадинах.
Агафья не отходила. Варила скудные отвары из последних трав, меняла потную рубаху, подкладывала под голову мягкую тряпицу.
Но тень надвигалась неумолимо.
Однажды ночью, когда вьюга выла за стенами, как стая голодных волков, Димитрий открыл глаза.
Они были необычайно ясными, почти спокойными. Он слабо пошевелил рукой. Агафья, дремавшая рядом на табурете, мгновенно встрепенулась.
«Сестра…» – голос его был тихим, но отчетливым, как стук дятла в тишине. «Подойди…»
Она вскочила, присела на край лежанки, взяла его огромную, исхудавшую руку в свои маленькие, шершавые ладони.
«Я тут, Димитрий. Я тут».
Он смотрел на нее, и в его взгляде была бездна – усталость веков, горечь утраты и… прощание.
«Остаешься… одна…» – прошептал он.
Каждый слог давался с усилием. «Прости…»
«Что ты, братец! Не надо так!» – слезы хлынули у Агафьи градом, горячие, соленые.
«Ты держись! Весна… весной полегчает!»
Он слабо покачал головой. Губы тронула едва уловимая, печальная улыбка.
«Нет уж… Мой черед… К отцу… к ним…» – он кивнул в сторону стены, за которой были могилы.
«Тяжело… тебе будет…»
«Я справлюсь!» – вырвалось у нее с внезапной силой, почти с вызовом. «Я сильная! Я выстою! Ты только…» – голос снова предательски дрогнул.
«Знаю…» – прошептал Димитрий. Его пальцы слабо сжали ее руку. «Сильная… наша Агафьюшка…
Ты – последняя…
Лыкова…
Держись… веры…»
Он замолчал, собирая силы. Дыхание стало поверхностным, частым.
«Не бойся…» – сказал он вдруг, глядя куда-то поверх ее головы, в темный угол избы, где мерцала лампадка перед иконой.
«Они… там… ждут…»
Потом его взгляд вернулся к Агафье. Он пытался что-то сказать, но только губы шевельнулись.
В глазах застыла мольба, любовь и бесконечная скорбь за нее, оставляемую в этом мире одну.
«Димитрий! Братец милый! Не уходи!» – зарыдала Агафья, припав к его груди, чувствуя под щекой слабое, неровное биение сердца. «Не оставляй меня! Господи, за что? Почему всех забираешь?»
Но сердце под ее щекой билось все реже, все тише. Его рука в ее руках обмякла, стала тяжелой, как камень. Последний выдох, теплый и влажный, коснулся ее волос… и смолк.
Стало тихо. Тише, чем когда-либо. Даже вьюга за окном будто притихла на мгновение, затаив дыхание перед лицом Вечности.
Агафья не поднимала головы. Она лежала, прижавшись к остывающей груди брата, последнего своего щита в этом жестоком мире.
Рыдания сотрясали ее тело, но звука почти не было – только глухие, отчаянные всхлипы, застревавшие в горле.
В избе было холодно.
Печь потухла.
Темно.
Пусто.
Она подняла голову. В тусклом свете угасающей лампадки лицо Димитрия казалось спокойным, почти умиротворенным.
Страдания кончились. Кончились для всех. Для отца, Натальи, Саввина, Димитрия.
Только не для нее. Агафьи. Последней из Лыковых.
Она осторожно высвободила свою руку из его окоченевших пальцев. Встала. Подошла к окну.
Тьма.
Снег.
Бескрайняя, безжалостная тайга.
И ни души. Ни единого огонька в этом огромном, холодном мире, кроме крошечной искры лампадки за ее спиной и адского пламени одиночества, разгоравшегося у нее в груди.
Она обернулась, окинула взглядом избу.
Пустые нары.
Пустой стол.
Пустой котел над холодной печью. Пустые лавки.
Иконы в углу смотрели на нее строгими, скорбными ликами.
Тени плясали на стенах, как души ушедших.
Агафья Лыкова подошла к печи. Механически, движимая инстинктом выживания, который был сильнее отчаяния, она взяла лучину, чиркнула огнивом.
Маленькое пламя ожило в ее руках, отбрасывая огромную, одинокую тень на стену.
Она открыла печную заслонку и сунула лучину внутрь, к сухим щепкам.
Огонь с треском принялся за работу, разгораясь, наполняя избу трепещущим светом и теплом.
Она стояла на коленях перед печью, глядя на огонь.
Слезы высохли на щеках, оставив стягивающие дорожки. В глазах, отражавших пламя, уже не было только отчаяния.
Там, в глубине, среди горя и немыслимой потери, тлела другая искра.
Упрямая.
Яростная.
Жизнь.
Тайга выла за стенами, пытаясь докричаться до последней души в этой затерянной обители.
Но Агафья Лыкова больше не слышала воя.
Она слышала только треск огня в печи и тиканье своих собственных часов, отсчитывающих ее новую, страшную и бесконечно одинокую жизнь.
Она была последней. И она должна была выжить. Назло.
Вопреки.
Потому что больше некому.