Анна ощутила, будто её голова налита свинцом. С трудом поднявшись с подушки, она растерянно посмотрела на Валентину Ивановну. Та стояла в дверном проёме, уперев руки в бока, в своём неизменном рабочем комбинезоне, который, казалось, был выкован из стали вместе с её фигурой. Порой Анне чудилось, что свекровь даже спит в этой одежде. Её лицо, круглое, усыпанное веснушками, излучало непреклонную решимость, как у бригадира, ожидающего немедленного выполнения приказа.
– Картошка сама не вылезет из земли! – громогласно объявила Валентина Ивановна, распахнув дверь спальни в половине пятого утра.
– Какая ещё картошка? – Анна попыталась собраться с мыслями, но они разбегались, словно муравьи под лучом фонаря. – Сколько времени?
– Полпятого! – с возмущением бросила свекровь. – Солнце скоро встанет. Я вам, молодым, уже месяц твержу: пора копать картошку! А вы только головой киваете, как игрушки на пружинке. Сергей, вставай! – она решительно потрясла сына за плечо.
Муж Анны что-то невнятно промычал, перевернувшись на другой бок. Они легли спать лишь в два часа ночи – вчера праздновали его юбилей. Впереди маячил выходной, единственный день, когда можно было выспаться.
– Мам, – пробормотал Сергей, пытаясь отмахнуться. – Дай поспать, никуда не надо...
– Ты в окно посмотри! – не унималась Валентина Ивановна. – Всё сорняками зарастёт, урожай пропадёт! У соседей уже всё выкопано, а мы как лодыри! Ты кормилец или кто? – её голос стал резче, с ноткой раздражения. – Подъём, через двадцать минут жду у машины!
Дверь с грохотом захлопнулась. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлыми вздохами Сергея. Он потянулся к телефону и взглянул на экран.
– Четыре пятьдесят три, – произнёс он безэмоционально. – Не врёт.
– Это издевательство, – пробормотала Анна, уткнувшись в подушку. – Она просто измывается.
– Не начинай, – тихо попросил Сергей. – Ты же знаешь, как она привязана к своему огороду. Эти три сотки картошки – её жизнь.
– Твоя мать – как ураган, – Анна села на кровати, пытаясь унять головную боль. – Серж, мы вчера легли в два...
– Знаю, – он устало опустился рядом. – Я попробую с ней поговорить, скажу, что приедем позже, к обеду...
– И она всё выкопает одна, а потом начнёт жаловаться на сердце, и мы будем виноваты, что довели её, – с сарказмом закончила Анна. – Проходили уже.
Сергей замолчал. Его молчание говорило больше, чем слова. На кухне загремела посуда – Валентина Ивановна готовила завтрак, не заботясь о тишине. Её тяжёлые шаги отдавались в полу, словно удары молота.
Анна посмотрела на мужа. Тридцать три года, а при упоминании матери он становится похож на загнанного щенка. Уверенный, умный мужчина превращается в ребёнка, стоит свекрови повысить голос. Девять лет брака, а она так и не смогла вытащить его из-под её влияния.
– Я не поеду, – решительно заявила Анна. – У меня проект недоделан, к понедельнику сдавать.
– Брось, – поморщился Сергей. – Какие проекты в выходной? Она всё равно замучает тебя звонками. Поехали, быстрее управимся.
Это была правда. Валентина Ивановна обладала даром добиваться своего. Если она ставила цель, то не отступала, пока не получала результат. Анна представила бесконечные звонки с упрёками в лени и безответственности. Нет, лучше три часа на поле, чем день под психологическим давлением.
– Терпеть это не могу, – она встала и побрела в ванную.
На кухне их встретил запах жареных яиц с салом. На столе стояли три тарелки с дымящейся едой.
– Садитесь, – скомандовала Валентина Ивановна, не оборачиваясь. – Не копайтесь, на поле надо быть до жары. Синоптики обещают тридцать градусов к обеду.
Анна поморщилась от тяжёлого запаха. После вчерашнего её мутило, но спорить со свекровью означало подписаться на день колкостей и тяжёлых вздохов.
– Мам, – осторожно начал Сергей. – Может, поедем чуть позже? Мы вчера праздновали...
– Праздновали они, – перебила свекровь, плюхнувшись на стул. – Я вас месяц уговариваю! Дожди пойдут – в грязи будем копаться. Думаете, мне это в радость? Я за вас переживаю! Зима придёт – что есть будете? Знаете, сколько картошка в магазине стоит? – она сунула в рот кусок еды, продолжая говорить. – Сто пятьдесят за кило! А у нас семьсот килограммов будет, если не зевать.
Анна и Сергей переглянулись. Он – с покорностью, она – с еле сдерживаемой досадой. Завтракали молча. Валентина Ивановна, не замечая напряжения, увлечённо рассказывала о соседских урожаях и важности своевременной уборки.
В машину садились без энтузиазма. Старая «Лада» завелась с третьей попытки, будто тоже протестовала против раннего подъёма.
– Лопаты взяли? Вёдра? – командовала с заднего сиденья свекровь. – Сергей, перчатки не забыл? Анна, ты в этих кроссовках поехала? Они же новые! Испачкаешь!
– Других нет, – отрезала Анна, глядя в окно.
– Я говорила купить резиновые сапоги. Нет, всё моду наводишь. Кому она на огороде нужна?
Сергей прибавил газу, пытаясь заглушить мамины замечания. Город ещё спал. Утренние улицы утопали в тишине, нарушаемой лишь шумом мотора. Анна смотрела на пустые тротуары и думала: нормальные люди сейчас спят, а не едут в пять утра ради трёх соток картошки, которую можно купить в любом супермаркете.
Участок находился в тридцати километрах от города, в деревушке с названием Овраги. Здесь, среди холмистой местности, родители Сергея когда-то получили землю. С тех пор каждый год они выращивали картошку, лук и морковь. Почва была тяжёлой, глинистой, не подходящей для других культур.
Когда четыре года назад умер Иван Григорьевич, Валентина решила не бросать огород. «Земля – кормилица», – твердила она с убеждённостью. И теперь с весны до осени Анна и Сергей становились заложниками её сельскохозяйственных амбиций.
Машина подпрыгивала на ухабах. Валентина Ивановна держалась за поручень, но не прекращала раздавать указания.
– Вон, видишь, Петровы уже всё убрали. А у Сидоровых тоже чисто. Только мы отстаём...
Анне хотелось возразить, что у Петрова пенсия и он копается на участке с утра до ночи, потому что заняться больше нечем. А у Сидоровых четверо сыновей, которые за день управляются с гектаром. Но она молчала. Любое возражение оборачивалось конфликтом.
Участок выглядел запущенным. Высокая трава скрывала картофельные кусты, ботва пожелтела и полегла. Сарайчик утопал в бурьяне. От грядок остались лишь воспоминания.
– Боже, – запричитала Валентина Ивановна, вылезая из машины. – Всё заросло! Говорила же, надо было раньше! – она гневно посмотрела на молодых. – Чего стоите? Берите лопаты, вёдра. Сергей, начинай слева, а мы с Анной справа.
Сергей молча открыл багажник. Анна вздохнула, мысленно считая до десяти. «Три часа, – твердила она себе. – Потом домой. И покой до следующего раза».
Солнце поднималось, обещая жаркий день. Птицы щебетали в кустах, где-то лаяли собаки – Овраги просыпались.
Анна надела перчатки, взяла лопату и пошла к своему ряду. Свекровь шагала рядом, не умолкая.
– Копай аккуратно, не порежь клубни. В прошлом году ты половину испортила. Вот так, смотри, – она показала, как вгонять лопату в землю. – Не спеши, переворачивай пласт осторожно.
«Девять лет замужем, восемь лет копаю картошку, а она учит, будто я вчера родилась», – подумала Анна, но кивнула и принялась за работу.
Работа была утомительной. Втыкаешь лопату, поддеваешь куст, переворачиваешь землю, собираешь клубни, кидаешь в ведро. И так раз за разом. Спина ныла, руки натирались даже через перчатки. Остановиться значило нарваться на лекцию о лени.
Валентина Ивановна работала как машина. Её руки выхватывали картофелины из земли с поразительной ловкостью. Годы сделали её движения отточенными.
– Глянь, какая! – она подняла крупный клубень. – А ты говорила, поздно. Такую в магазине не купишь, чистая, без химии.
– Угу, – буркнула Анна, вытирая пот со лба.
Жара нарастала. Кузнечики трещали, пчёлы гудели. Через час Анна чувствовала себя выжатой.
– Пойду воды выпью, – сказала она, разгибаясь.
– Не задерживайся, – тут же отозвалась свекровь. – До конца ряда чуть-чуть осталось.
Анна дошла до машины, где в тени стояла бутылка с водой. Сергей уже был там, утирая пот.
– Ты как? – спросил он тихо.
– Как в преисподней, – ответила Анна. – Серьёзно, зачем нам это? Холодильник полный, в магазинах всё есть. К чему эти мучения?
Сергей слабо улыбнулся.
– Ты же знаешь маму. Для неё огород – это всё. После смерти отца она только им и живёт.
– И нас заодно втягивает, – съязвила Анна. – Мне тридцать один, а я как крепостная. Каждые выходные – огород. Сажать, полоть, копать... Когда жить?
Сергей промолчал, глядя в сторону. Это был дурной знак. Когда он избегал её взгляда, разговора не получалось.
– Анечка! – крик свекрови заставил обоих вздрогнуть. – Ты что, отдыхать сюда приехала? Давай работать!
– Иду, Валентина Ивановна, – отозвалась Анна, сделав последний глоток.
Вернувшись к грядке, она чувствовала себя в ловушке. Свекровь распоряжалась их временем, как своим. Сергей подчинялся, не смея возразить. А она? Она тоже подчинялась, скрипя зубами, ради мира в семье.
– Ты слишком глубоко копаешь, – тут же заметила свекровь. – Клубни повреждаешь.
– Я делаю, как вы показали, – процедила Анна.
– Нет, неправильно. Смотри, – Валентина Ивановна снова начала показывать. – Под углом, а не прямо. Чувствуй землю.
«Чувствуй землю», – мысленно передразнила Анна. Эта фраза воплощала весь абсурд происходящего. Как чувствовать землю, когда внутри всё кипит от раздражения?
К полудню жара стала невыносимой. Солнце палило, футболка прилипла к телу. Кроссовки покрылись грязью. Руки болели.
– Может, перерыв? – с надеждой спросила Анна.
– Какой перерыв? – свекровь даже не подняла головы. – Половина ещё не сделана. Шевелись, к вечеру дождь обещали.
– Но уже почти час...
– И что? День длинный. Успеем.
Анна подавила стон и взялась за лопату. Перед глазами плыли пятна – предвестники теплового удара. Она взглянула на Сергея, копающего в двух рядах от неё. Он работал, как автомат, не замечая жары. Послушный сын.
– А знаешь, Сереженька, – громко начала Валентина Ивановна, – вчера с Ольгой Михайловной болтала. Их Димка из армии вернулся, на заводе бригадиром устроился. И квартиру снял, и машину купил. А ведь младше тебя на год.
Сергей промолчал, но Анна заметила, как он напрягся.
– И родителям дом ремонтирует, – продолжала свекровь. – У них крыша текла, так он рабочих нанял. А ты мне третий год обещаешь забор починить.
– Мам, я работаю, – коротко ответил Сергей. – На следующей неделе займусь.
– Конечно, – саркастично бросила она. – У вас то кафе, то кино, то ещё что. На мать времени нет.
Анна почувствовала, как закипает. Это была старая песня – намёки, что невестка отбирает сына. Что она во всём виновата.
– Валентина Ивановна, – Анна выпрямилась, опираясь на лопату. – Сергей в прошлом месяце чинил вам кран. А до этого менял окна. Так что не надо...
– Не лезь, – оборвала свекровь. – Это наш с сыном разговор.
– Сергей – мой муж, – голос Анны задрожал. – И я не позволю...
– Хватит! – рявкнул Сергей, заставив обеих замолчать. Он редко повышал голос. – Мама, я взрослый. У меня семья, планы, жизнь. Я помогаю, но хватит сравнивать меня с соседями.
Валентина Ивановна открыла рот, но Сергей остановил её жестом.
– И не смей так говорить с Анной. Никогда, – он посмотрел ей в глаза. – Я тебя люблю, но и её тоже. Она не виновата, что тебе трудно нас отпустить.
У свекрови задрожали губы. Она выглядела ошеломлённой. Анна не верила своим ушам: Сергей впервые открыто встал на её сторону.
– Ну и ладно, – Валентина Ивановна медленно сняла перчатки. – Всё сама. Картошку – сама. Забор – сама. Жизнь – сама, – она повернулась и быстро пошла к сараю, явно сдерживая слёзы.
– Мам! – крикнул Сергей, но она не обернулась.
Её фигура, всегда казавшаяся несокрушимой, вдруг стала хрупкой. В движениях читалась боль и одиночество.
– Что я натворил, – прошептал Сергей.
– Ты сказал правду, – Анна коснулась его плеча. – Пора было.
– Ты не понимаешь, – он покачал головой. – Она одна. После смерти отца только мной и живёт.
– Но это не повод управлять нашей жизнью, – возразила Анна. – Нам за тридцать. Сколько можно жить по её указке?
– Она уже немолода...
– Ей пятьдесят шесть! – воскликнула Анна. – Какая немолода? Она нас переживёт! И манипулирует нами, как хочет.
Сергей смотрел на сарай, где скрылась мать. В его глазах была боль.
– Пойду поговорю, – он отложил лопату.
– Нет, – Анна удержала его. – Дай ей время. И себе тоже. Сейчас только хуже будет.
Они стояли среди грядок, окружённые недокопанной картошкой. Жара душила. Но внутри у Анны разгоралась надежда. Может, сегодня что-то изменится?
– Давай закончим ряд, – предложила она. – Потом перерыв. И поговорим.
Сергей кивнул, всё ещё глядя на сарай. Они вернулись к работе, погружённые в свои мысли.
Анна думала о свекрови. За её грубостью и командами скрывался страх одиночества. Желание всё контролировать было попыткой удержать близких. Это не оправдывало её, но позволяло понять.
Когда ряд был закончен, из сарая вышла Валентина Ивановна. Она шла медленно, с опущенной головой, держа термос.
– Чай заварила, – буркнула она, не глядя на них. – Перерыв.
Они сели в тени старого дуба. Свекровь разлила чай по кружкам. Её лицо было каменным.
– Мам, – начал Сергей. – Прости, если обидел. Не хотел.
– Ничего, – она слабо улыбнулась. – Правду сказал. Мешаю я вам.
– Не мешаешь, – вздохнул он. – Но давай договоримся. Мы будем помогать, но не по приказу. Не в пять утра после праздника.
Валентина Ивановна смотрела в кружку, словно искала там ответ.
– Боюсь я, – тихо сказала она. – Что забудете меня. Что останусь никому не нужной.
– Чего, мам?
– Когда отец умер, я думала – всё, конец. Для кого жить? Решила – для вас. Чтобы вы не голодали, чтобы дом был, – она запнулась. – А вы всё дальше от меня. И что мне остаётся? Только этот огород.
Анна почувствовала комок в горле. Она впервые видела свекровь такой уязвимой.
– Валентина Ивановна, – она коснулась её руки. – Мы вас не забудем. Просто дайте нам дышать. Не требуйте невозможного. Мы приедем, поможем, но без давления.
– Какое давление? – нахмурилась свекровь.
– Вот это, – улыбнулась Анна. – «Всё сама», «никому не нужна». Давайте по-человечески. Как равные.
Валентина Ивановна долго молчала, глядя вдаль. Затем резко встала.
– Хватит, – её голос окреп. – Надоело мне это всё. Десять лет как надоело.
Она отряхнула комбинезон, словно стряхивая груз.
– Продам этот участок. Хватит. Тридцать лет горбатилась. Сначала с отцом вашим, теперь одна. Ради чего? – она обвела рукой поле. – Ради пяти мешков картошки, которая потом гниёт?
Сергей чуть не уронил кружку.
– Мам, ты же всегда говорила, что это твоя отдушина...
– Отдушина! – она горько рассмеялась. – Это цепи. Сколько раз я сюда одна приезжала? Копалась с утра до ночи. Ради чего? Чтобы вас заставлять? – она посмотрела на них. – Глупо это.
Анна и Сергей молчали, ошеломлённые. Эта перемена пугала больше, чем её обычные тирады.
– Клушей я стала, – продолжала свекровь, шагая по грядкам. – Иван всегда говорил: «Валя, живи своей жизнью». А я вцепилась в Сержку, думала – он мой смысл. А у него своя семья. А я всё – «картошка, картошка»...
Она направилась к сараю и вернулась с потрёпанной коробкой.
– Всё, решено. Сегодня последний раз здесь. Завтра позвоню Михаилу Петровичу, он давно хочет этот участок. Продам. А деньги... – она задумалась. – На море поеду. Всю жизнь мечтала. Тридцать лет в грязи, а моря не видела.
Она достала из коробки старую бутылку самогона.
– Иван прятал. Говорил: «Для особого дня». Вот он, день, – она откупорила бутылку. – Фу, прогорклая. Но символично.
– Мам, не надо, – начал Сергей.
– Надо, сынок, – она сделала глоток и скривилась. – Горькая, как жизнь.
Анна наблюдала за этой переменой. В свекрови появилась новая энергия, словно она сбросила оковы.
– А ты, Анна, всё хотела знать, почему я такая, – свекровь посмотрела на неё. – Завидую я тебе. Ты свободная. А я? Всю жизнь под чьей-то командой. Сначала отец, потом муж, потом этот огород... – она махнула рукой. – А теперь поздно. Но всё равно попробую.
Она пнула бутылку в траву, расплескав самогон.
– Копайте, если хотите, – сказала она. – А я домой. И сюда больше не вернусь.
Она пошла к машине, её спина была прямой, но в походке чувствовалась лёгкость.
– Что это было? – прошептал Сергей.
– Кажется, твоя мать очнулась, – ответила Анна. – И это к лучшему.
Они стояли посреди поля, окружённые недокопанной картошкой. Впереди была новая жизнь – без огорода, без давления, без чувства вины. Страшно и волнующе.
– Пойдём, – Анна взяла мужа за руку. – Не её же за руль пускать...
Они направились к машине, оставив грядки позади. Картошка могла подождать. Или не дождаться. Это уже не имело значения.