Он не называет себя писателем. Говорит, скорее любитель. Хотя за плечами — уже несколько книг и десятки рассказов. Ярослав ДЕМШИН — минусинец, имеет физикоматематическое образование, всю жизнь проработал в финансовой и административной сфере. И при этом — автор, который пишет о преданной любви, нежданной потере, сумасбродной юности, наконец, об ошибках, на которые почему-то хочется смотреть с сочувствием...
Разворот против течения: математик, который пишет о любви
— Ярослав Владимирович, вы – госслужащий, а по образованию – физик-математик, работали с компьютерами, цифрами, IT. Как случилось, что стали писать повести о любви, шальной удали, человеческих чувствах?
— Ну, во-первых, писателем я себя не считаю. Скорее любитель. А во-вторых… знаете, это, наверное, как отвлечение от рутины. Хочется переключиться. Вот и переключаюсь — на совсем другой мир.
Жена однажды сказала: «Ты такие истории рассказываешь, смешные, интересные — почему не записываешь?» Ну, я и записал. Она прочитала, похохотала: «Получается же! Пиши книгу». Я отмахнулся тогда: ну как — я и книга?
— И всё же когда всё началось? Первый текст? Первая история?
— В 13 лет. И это был... детектив! Страницы на три. Показал друзьям, а они: «Ну, написал и написал. Лето же, отдыхать надо, а ты ерундой занимаешься». А потом в восьмом классе было сочинение ко Дню Победы: «Что мне рассказал Вечный огонь». Моё сочинение во всех классах читали. Тогда, пожалуй, впервые подумал: вот, умею!
— Почему же не пошли по гуманитарной линии?
— А я и поступал на исторический. У меня по истории всегда было отлично, спасибо любимому учителю Николаю Васильевичу Мироненко (печально, что его уже двадцать лет нет с нами). Но на экзамене по обществознанию поставили четвёрку — не прошёл. Пошёл в педучилище. А как увидел компьютер, понял: с историей всё, дайте мне информатику.
— И всё же: когда поняли, что нужно писать «по-настоящему» – книгу?
— Как я говорил, началось все с замечания жены. А ещё — произведения Александра Минчина «Факультет патологии». Подумалось: ну, про студенчество и у меня есть что рассказать. И первая моя повесть «Факультет любви» как раз про это. Был в отпуске и за три дня написал.
Герой третьего плана, который пишет для первого
— Помните, когда впервые почувствовали, что ваш текст может зацепить зрителя или читателя?
— В студенческом КВН. Нас там человек сто было, каждый со своими идеями, шутками, сценариями. У кого-то режиссёр брала предложение в работу, у кого-то — вообще ничего. А у меня первый раз сразу целый абзац взяла, конечно, это воодушевило! Потом уже и на сцену вышли. Первокурсникам, правда, главные роли не давали — старшие забирали. Но мы всё равно участвовали, играли, писали — с увлечением. Благодаря КВН я и понял, что текст может вызвать реакцию, эмоцию. Это важно.
— Разве смешное легче писать, чем серьёзное?
— Для меня – да, хотя иногда получается и наоборот. Но в целом — да, люблю, когда читатель улыбается. Или смеётся.
— Но теперь вы не на сцене, а за компьютером. Не скучаете по аплодисментам?
— Ну, знаете, когда тебе говорят, что человек взял твою книгу — и не смог оторваться до утра... Это своего рода аплодисменты. Только тихие. Но всё равно слышно. Кстати, насчет сцены – меня приглашали для участия в постановке на фестивале «Читай, Минусинск!», посвященном 110летию нашего писателя А.Т. Черкасова. Было немного страшно и приятно опять оказаться на сцене. Спасибо ЦКР и нашему режиссеру Артёму Охальникову! Он сделал замечательный спектакль. Ну, и там на фестивале познакомился со многими писателями и издателями.
Любовь в «рваной шапке»: юмор, провинция и глубина
— В одной из ваших повестей появляется дед в рваной шапке, который говорит едкие, но точные фразы. Это вымышленный персонаж или такие, как он, живут с нами рядом?
— Таких персонажей я, может, и не встречал буквально, но образы складываются из деталей. Где-то услышал, что-то сам придумал. В телефоне всегда заметки пишу, когда слышу интересные фразы, подходящие для неординарных персонажей. Чтобы не повторялись, чтобы было с изюминкой. Помните, как дед Щукарь у Шолохова в «Поднятой целине»: «Ах ты, какая апробация пошла!» — это же шик! Вот и я хочу найти такого «деда», придумать такой образ некоего «домового»: вроде бы смешной, а прислушаешься — умный.
— Вам комфортно писать про обыденность? Про обычных людей, не супергероев в броне?
— Так я же обычный человек. И читатели мои — тоже, без суперсил и супер-возможностей. Мы живём. Любим. Расстаёмся. Работаем. Ошибаемся. И если человек узнаёт себя, своего друга или знакомого — значит, получилось.
— А Минусинск, маленький город, не помеха для писательской жизни?
— В большом городе ты легко растворяешься, становишься одним из многих. А здесь, в Минусинске, мой читатель рядом — живой, узнаваемый. Здесь мои книги не теряются — их действительно читают и обсуждают. И, кстати, писать про «большой город» можно и здесь. Это одна из обожаемых мной тем, например про Петербург – мой любимый город.
О вкусах, ошибках и деепричастиях
— Каждый автор чего-то боится и к чему-то тяготеет. У вас есть то, что вы называете своим «литературным грехом»?
— Конечно, есть. Очень люблю деепричастные обороты. Просто обожаю. Меня за это уже не раз одёргивали — мол, читателю трудно, делай предложения короче. А мне — чем длиннее, тем приятнее и понятнее. Вот и выходит, что весь текст в запятых, как в пуговицах.
— Не хочется исправить? Причесать? Сделать «удобнее»?
— Иногда перечитываю свои произведения и думаю: ну как мне в голову такое пришло? Это что вообще? Но потом сам себя останавливаю: это же ты писал в том моменте, в том состоянии. И если тогда это было искренне — не трогай. Исправлять можно ошибки, орфографию. А то, как ты чувствовал — лучше не трогать.
— То есть вы не склонны переписывать уже изданное?
— Нет. Если переиздаю — могу чуть подправить, но смысл не трогаю. Потому что текст — это же не просто слова. Это ты сам в определённой точке своей жизни. Зачем же переписывать себя задним числом?
— Вас когда-нибудь критика останавливала? Или, наоборот, подстёгивала?
— Критика — она не вдохновляет, если честно. Это обман, что она якобы мобилизует. Конечно, приятно, когда хвалят. А когда ругают — начинаешь сомневаться, и это отражается на твоем вдохновении. Так что Белинский мне со школы не нравился.
Писать о том, что не отпускает
— Но бывает, что текст даётся с трудом, таким, от которого самому тяжело...
— У меня таких пока два. Один — про деревню, где я бывал в детстве. Писал — и понимал: туда уже не вернуться. Ни в ту пору, ни к тем людям. И от этого осознания очень тяжело. А второй — «Факультет любви». Потому что это о молодости, о том времени, когда тебе всё можно, ты ещё не несёшь ответственности, да, в кармане всего три рубля на месяц, но ты — свободен. Писал — и понимал, что такое тоже уже не повторится.
— Интересно, когда вы начинаете писать — вы уже знаете, чем всё закончится? Или история ведёт сама?
— Иногда знаю. А иногда... Начал писать и вдруг – тишина, и висит текст полгода. Потом внезапно — бах! — и всё сложилось. Главное, чтобы была идея. Всё остальное — детали. А именно в деталях, как сказал Никита Михалков, и рождается интерес. Кто как посмотрел, как сказал, как нос почесал. Это и есть живое.
— А герои «оживают», или, быть может, «спорят» с вами?
— Нет, во сне ко мне они не приходят, и с судьбой своей не спорят: под контролем держу. Хотя... Иногда текст ведёт сам — ты вроде пишешь, а он уже сам знает, куда хочет повернуть.
История наизнанку: от Нерона до Познера
— В некоторых произведениях у вас фигурируют реально существовавшие или даже ныне живущие люди. Что даёт автору работа с такими персонажами — свободу или, наоборот, определенные барьеры?
— Это двойственное ощущение. С одной стороны, ты как бы приближаешь текст к реальности, когда вплетаешь в него знакомое имя. С другой — появляется тревога. Особенно если человек реален, жив, или живы и здоровы его потомки. Вдруг они прочитают и скажут: «Не было такого, так не говорил, так не думал». Даже если всё пишешь с уважением и добрым юмором — всё равно чувствуешь себя немного самозванцем.
— Поэтому вы не стали публиковать рассказы с участием современных известных личностей?
— Да. Был у меня рассказ, где фигурировал Владимир Познер, и ещё один — с Юрием Гагариным. Весёлые, лёгкие, без всякой провокации. Но в издательстве сказали: «Нужно разрешение». Я сначала удивился — ну а что там такого? Но потом понял: они правы, публиковать такие вещи неэтично. Должна быть ответственность за написанное.
— А с историческими персонажами проще?
— Проще — но не легче. Тут другая ответственность: не перед героем, а перед эпохой. Ты берёшь факт, дату, имя — и дальше начинается вымысел. Он должен быть убедительным. Нельзя просто навесить красивый сюжет на костяк истории. Надо почувствовать дыхание времени. Только тогда получится что-то живое.
— А как вам идея, что художественный вымысел должен быть честнее сухого документа?
— Конечно. История в учебнике — это скелет. А литература — это плоть и голос. Ты даёшь персонажам то, чего нет в летописях: внутреннюю речь, сомнения, выбор. Вот тогда они становятся настоящими. Даже если вымышленные.
Гуманизм после «Апокалиптики»
— Вы однажды сказали, что сейчас не стали бы публиковать «Апокалиптику2032». Почему?
— Потому что время изменилось. Тогда, когда я её писал, пять лет назад, всё это казалось игрой ума: фантастика, гипотеза, упражнение в воображении. Всё летает и взрывается — я даже с улыбкой к этому относился. А сейчас это наша реальность. И тут не до смеха. Как пример – Анжелика Варум перестала исполнять песню «Зимняя вишня» после трагических событий в одноименном ТЦ.
Есть вероятность, что текст начнут воспринимать не как литературную модель, а как комментарий к событиям. Я не об этом писал. Мне хотелось показать, что человек важнее катастрофы. Что внутри любого ужаса всё равно есть кто-то по-настоящему живой. Литература — это ведь не хроника, она про что-то более глубокое.
— А в чем вы видите задачу писателя? Не распалить — а удержать? Не констатировать — а дать надежду?
— Я за то, чтобы человек, дочитав, оставался не с пустотой, а с теплом внутри, с вопросами. Даже если герой прошёл через мрак. Даже если всё обрушилось. Всё равно — должно быть что-то, за что он может уцепиться: слово, мысль, фраза.
— Значит, гуманизм — не тема, а настрой?
— Именно. Это то, что пронизывает. Оно не должно торчать как лозунг. Это как свет, который просто есть. И ты его замечаешь не сразу — но именно он делает тьму не окончательной.
Сила «маленького» греха и ответственность за собственную правду
— В ваших текстах герой может оступиться, ошибиться — но при этом не становится отрицательным...
— В жизни не бывает так, чтобы всё было чёрное или белое. Иногда человек делает что-то не потому, что он злодей, а потому что... ну вот сложилось так: испугался, не смог, не справился. А может, другого выхода не видел. И что интересно: оступился, но благодаря этому не свалился в яму, не сказал нужных слов, но тем самым избежал худшего. Все мы совершаем плохие поступки в той или иной мере. Но уверен, что каждый из них может стать уроком. А дальше читатель сам решает: принять это или нет. Мне важнее, чтобы было понятно, что мой герой – не картонная фигурка, а живой человек со своими хорошими и плохими сторонами, между которыми идет постоянный конфликт, борьба, где нет компромисса.
— Не опасаетесь, что читатель неправильно поймёт? Например, решит, что вы оправдываете слабость или предательство.
— Для меня гораздо важнее, чтобы человек прочитал и подумал: «А как бы в этой ситуации поступил я?» Читатель сам разберётся, кого осудить, а кого — пожалеть. Моя задача — показать человека в момент выбора. Да, от ответственности за свои поступки никто не уйдет, но никто и не лишён возможности что-то изменить.
— Ваши тексты часто заканчиваются не финальной точкой, а как будто — многоточием. Это осознанный приём?
— Сам как читатель не люблю, когда в книге всё «разжёвывают», и в своих текстах стараюсь так не делать. Мне интересно послевкусие. Чтобы человек сам дорисовал, что было дальше. Чтобы история не закончилась на последней странице.
— Если представить, что ваша жизнь — это повесть, как бы вы её назвали?
— «Пишу, что чувствую». Всё остальное вокруг менялось, менялись места работы, даже взгляды. А это всегда оставалось. Вначале мне хотелось сказать, что не ради тиража, не ради премий, но, думаю, покривлю душой, если так скажу – и если будет большой тираж и получу какую-нибудь награду за творчество, то буду рад! Пишу — если внутри что-то накопилось. Пишу – если есть что сказать. Иногда хорошо, иногда — не очень. Но всегда по-настоящему. И если кто-то это заметил — значит, всё было не зря.
Материал опубликован в выпуске «Власть Труда» №28 (18.735) от 10.07.2025