Те сутки были примечательны тем, что было несколько радикально противоположных по своей сути вызовов.
Утром, придя на смену, я, как всегда, окунулся в такой веселый переполох пересменки, что мне невольно стало радостно на душе. Пахло сваренным кофе, шуршали укладки, пополняемые фельдшерами, стоял шум, гам, а под потолком, как всегда, громко вещал телевизор.
"... суд изъял у бывшего мэра восемьсот двадцать один объект недвижимости и около шестисот миллионов рублей..."
Диктор с голубого экрана говорил нам об очередном проворовавшемся чиновнике, при этом как бы искренне удивляясь, возмущаясь, но в то же время в голосе его проскакивали едва уловимые нотки злорадства и торжества справедливости.
Шум на подстанции тут же прекратился, так как почти все присутствующие замолчали, затихли и повернулись к голубому экрану.
— Сколько-сколько??? — медленно пробормотал кто-то.
— Восемьсот двадцать квартир и шестьсот миллионов рублей, — ответили ему.
— <Удивиться>!!!... <Зачем> ему столько...?
— Соревнования у них, похоже. "Кто больше украдёт" называются.
А ведь действительно, когда в очередной раз колоссальное ворованное достояние проворовавшегося чиновника становится предметом обсуждений средств массовой информации и общества в целом, то кажется, что в среде подобной категории граждан действительно существуют какие-то негласные соревнования, кто больше украдёт. Другого объяснения на вопрос: "Зачем столько богатств?" я не нахожу.
— Потому-то они все во власть и лезут, чтоб богатства свои удержать, — пробормотал кто-то из водителей. — Без власти такие деньги не удержать... Отберут, как в случае с этим...
— А может быть, это болезнь? Клептомания? А? — предположил кто-то из фельдшеров.
— Березин на вызов! — донеслось из диспетчерской.
Я взял планшет и привычным движением разблокировал экран.
— Что там? — спросил водитель.
— Улица, дом, плохо с сердцем, мужик, пятьдесят лет, — ответил я.
— О! Это же Ворохов! — сказал водитель, направляясь к выходу с подстанции. — Он же какая-то шишка в администрации.
— А какая разница? — заметил я. — Сейчас посмотрим, а если надо будет, полечим и отвезём. Точно так же, как и бабушку в подгузниках или алкаша из ссаной лужи.
— Наверное, тоже новости смотрел, — усмехнулся водитель, — вот и поплохело...
— Поехали, — захлопнув дверь скорой, сказал я. — Сейчас разберёмся, что он там смотрел.
Вообще, работа на скорой уникальна тем, что медицинский работник часто работает на территории пациента, то есть у него дома. Некоторые больные, особенно те, которые нуждаются не в экстренной медицинской помощи, дома чувствуют себя намного увереннее, нежели присутствуя среди грубых архитектурных форм казенных больниц. Осознание и ощущение такого факта вынуждает каждого медицинского работника скорой выстраивать свою уникальную манеру поведения в доме больного.
Имение было шикарным. Ровно высаженный и выстриженный газон, кованые ворота, дорожки из брусчатки, клумбы с гортензиями. Сам трехэтажный дом был плотно окутан зеленым плющом, крыльцо с гранитными ступенями и статуями львов по бокам от них.
На крыльцо меня вышла встречать женщина лет сорока на вид.
— Здравствуйте! Вызывали?
— Да, вызывали. Здравствуйте. Проходите.
Я прошёл во дворец. Золоченые ручки дверей, огромные картины на стенах, мраморный пол, арочные потолки и люстры, как в церкви, статуи и огромные вазы. От этого увиденного мной варварского великолепия мне стало не по себе. Каждый мой шаг отдавался эхом под сводом высокого арочного потолка.
"Как в музей пришёл", — подумал я.
— Куда проходить?
— Сюда, — послышался откуда-то мужской голос.
Эхо отразило звук так, что я даже не понял, куда мне смотреть. Поэтому я, повертев головой, с нелепым и растерянным видом уставился на женщину, которая меня встретила.
— Туда, — указала женщина рукой в угол помещения, где стояли вазоны с огромными цветами и деревцами.
Я присмотрелся и увидел, что среди всей этой флоры стоит диван, на котором лежит мужчина. Лежал он на спине, держа левую руку на грудной клетке.
— А всё! — я пошёл по направлению к больному. — Теперь вижу!
Мужчине было лет пятьдесят на вид. Кожные покровы и видимые слизистые чистые, физиологической окраски, на запястье той руки, которую он держал на груди, были видны довольно-таки хорошие крупные вены.
— Здравствуйте! Что беспокоит? — спросил я, поставив укладку и достав из неё тонометр.
— Сердце..., — простонал больной.
— Что "сердце"? Болит, колотится, давит, сжимает?
— Тяжесть какая-то в груди..., сдавливает, что ли...
Давление оказалось немного повышенным.
— Что-то до моего приезда принимали?
— Нет.
— Возьмите таблетку под язык, — я протянул больному таблетку, — и до пояса раздевайтесь. Мне надо вас послушать и кардиограмму записать.
— А может быть, в больницу поедем? — спросил он.
— Может быть, но сначала таблетку под языком надо рассосать и кардиограмму записать, а там и видно будет, поедем или нет. Сами-то с чем связываете ваше состояние?
— Понервничал с утра немного..., — раздеваясь, ответил больной. — Да и устал что-то в последнее время, работы много...
— Ясно. Ложитесь на спину, руки вдоль тела.
На электрокардиограмме не оказалось никаких признаков ишемии.
— Что там, доктор? Инфаркт?
— Не то что инфаркта, а даже и намёков на него нет, — ответил я.
— А что же это тогда со мной?
— Давление повысилось, вот сердцу и тяжело стало кровь прокачивать.
— А почему же оно поднялось?
— Вы же сами сказали, что понервничали с утра. Таблетка рассосалась?
— Да.
— Как самочувствие? Что-то изменилось?
— Ну..., — мужчина прислушался к своему организму, — вроде бы полегче стало...
— Давайте давление измерим?
Давление снизилось до почти нормальных цифр.
— Ну вот! Почти нормальное стало.
— Спасибо!
— Не за что.
— А вы недавно на скорой работаете? — спросил он. — Я раньше вас не видел.
— Здесь недавно.
— Откуда-то переехали?
— Да.
— С семьёй?
— Конечно!
— И как вам у нас живется?
— Вы имеете ввиду здесь, в этой местности? — вопросом на вопрос ответил я.
— Ну да, конечно, — смутился больной.
— Отлично мне здесь живётся!
— А как работается?
— Ещё лучше!
— Я заместитель главы округа, Ворохов, Александр Николаевич.
— Очень приятно. Березин, Дмитрий Леонидович, — представился я. — Фельдшер.
— Я как раз курирую вопросы социальной политики в нашем районе. Дам поручение, чтоб про вас и вашу семью в районной газете написали. Оставьте свой номер телефона, вам позвонят.
— Не сто́ит, — ответил я, собирая укладку и электрокардиограф. — Вам после принятой таблетки необходимо четыре часа лежать, не вставать, потому что давление будет и дальше снижаться, а если вы резко встанете, то может закружиться голова. Я сегодня вызову вам врача из поликлиники, пусть он назначит лечение, которое надо будет принимать постоянно. До свидания!
Я вышел из дворца. Ласково светило солнышко, чирикали птички, в кронах зеленых деревьев перепрыгивая с ветки на ветку, дул тёплый легкий ветерок.
"Господи, хорошо-то как! — обрадовался я, ощутив живую настоящую природу. — Никакой дворец не сравнится с этим великолепием!"
На следующий вызов нас отправили к одинокой слепой бабушке, в противоположный конец города.
Покосившиеся ворота, заросший бурьяном двор, прогнившее деревянное крыльцо и грязные оконные стёкла. Дверь в сени оказалась запертой. Я постучал в окно. Где-то в глубине дома послышались шаркающие шаги и тихое бубнение. Заскрежетал замок в двери, и она распахнулась.
От увиденного я невольно отшатнулся, чуть ли не провалившись в прогнившее крыльцо.
Сухощавая, лицо пересекали грубые морщины, роговицы глаз были мутные, серо-белёсого цвета. Седые, нечёсанные волосы. На вид бабушке было около девяноста лет.
— Вы хто? — резко открыв дверь, спросила она.
Я взял себя в руки.
— Скорая. Вызывали?
— Ты один?
— Ага.
— Зовут как?
— Дмитрий.
— Проходи, сынок.
Бабушка развернулась и пошла в дом.
Я пошел следом. В доме не было ничего лишнего. Стол, стул, кровать, один комплект посуды, На столе лежал сотовый телефон с крупными кнопками, в углу стопка пожелтевших газет, наверное, двадцатилетней давности, старые занавески, потёртая ковровая дорожка на полу.
— У меня жёлчный удалён, да по-женски оперирована ещё в молодости, — стала рассказывать она. — Вот и болит живот постоянно. Спаечная болезнь какая-то, говорят, у меня. Вот.
— Давайте посмотрим ваш живот, ложитесь, — попросил я.
— Ты, что ли, недавно работаешь? — спросила она, ложась на спину и поднимая сорочку.
— Почему вы так решили?
— Да просто я постоянно вызываю, а вот ты впервые приехал. Голос у тебя незнакомый совсем.
— Здесь недавно, — ответил я.
Живот больной был весь в грубых постоперационных шрамах. При пальпации он был болезненным, но без признаков раздражения брюшины.
— Сделай укол, а? — попросила старушка.
— Сделаю, конечно.
— Там, в паспорте сто рублей лежит. Возьми, сынок.
— Не надо ничего, — ответил я, набирая лекарство в шприц.
— Ну, как? Хоть мороженку себе купишь!
— Не надо, бабуль. Не надо. Я могу себе позволить и мороженое, и кофе, и "какао с чаем". Лекарств себе купи́те лучше.
— Спасибо тебе...
— Не за что. В больницу поедете?
— Зачем?
— Чтоб вам там лечение назначили.
— Не поеду. Всё одно, помирать скоро...
— Вам сколько лет-то?
— Девяносто шесть.
"Я даже половину её жизни еще не прожил", — подумал я.
— А где ваши родные?
— На кладбище уже давно все. Сын погиб двадцать лет назад, а через год и муж "ушёл". Не смог перенести смерть сына... Одна я никак не переберусь к ним...
Всё это она говорила так просто и обыденно, без какого-либо нытья и слёз, как будто рассуждала о предстоящем походе в магазин за хлебом или на рынок.
Я сделал бабушке инъекцию спазмолитика.
— Через полчаса укол подействует, будет немного полегче. Завтра придет врач из поликлиники, назначит лечение.
— Спасибо, сынок, — глядя пустыми глазами как будто сквозь меня, поблагодарила бабушка. — Спасибо, родной...
Я вышел с вызова.
— Диспетчер просила вернуться, — сказал водитель.
— Зачем?
— Тебя старший фельдшер хочет видеть.
— Ну поехали, значит, на подстанцию...
Продолжение находится по ССЫЛКЕ: