Я даже не сразу поняла, что это сказано мне. Как будто сквозь меня. Словно кто-то чужой стоит в дверях с пакетом из магазина и слушает этот разговор. Только чужой — это я.
А ведь я просто зашла с молоком и яблоками. И с пирожным. Домашним. Сама испекла — к чаю. Думала, порадуются.
— Думали, вы у нас на недельку, — ровным голосом сказала Лера. — А вы, Валентина Семёновна, уже два месяца как у нас. Посуду переставили, на балконе свою траву сушите, даже тапки мои кому-то отдали...
А мне в эти тапки внук нарисовал сердечки. Я молчала.
Мы с мужем свою «двушку» отдали — под ипотеку молодым. Не жалко было. Сын сказал, мол, вместе справимся, а потом вам в новой квартире комнату отдельную дадим. Всё честно, по-семейному. Вот мы и согласились. Владимир на дачу уехал, ремонт там заканчивал. Я осталась здесь. Помочь, быть рядом, поддержать.
Сначала всё шло тихо. Но потом... потом начались взгляды. Полуслова. И вот теперь она смотрит на меня, как на чемодан без ручки.
Я стояла с этим молоком, как на морозе.
— Я за внуком слежу. Готовлю, стираю, чтобы вам легче было, — тихо сказала я. — Я ведь стараюсь.
— Мы и не просили, — отрезала она. — У нас тут не санаторий.
Я поставила пакет на стол. Открыла сумку, достала банку варенья из крыжовника. Варила его ещё летом, на даче. Поставила на подоконник, как всегда.
— Знаешь, Лера, я не к вам — я к сыну. И к внуку. А если вы так видите семью, то ладно. Уеду. Я не в обиде. Но, поверь, так семья не делается.
Она отвернулась. И я всё поняла.
Через два дня уехала к мужу. Он встретил меня, как весной встречают первоцвет: обнял, молча чай налил.
— Надолго? — спросил.
— Надолго, Володя, — ответила я. — Пусть живут. Пусть взрослеют.
А потом... потом был август. Я варила вишнёвое варенье, тихо шёл дождь, и вдруг в калитку постучали. Они. Сын, Лера и внук. В руках — тот самый пирог. Мой рецепт.
Лера первая подошла.
— Простите. Мы сгоряча. Вы — не посторонняя. Вы — наш человек. Просто... не сразу поняли, как это ценно.
Я улыбнулась. Не сразу. Но от души.