XVI век, Нидерланды исторические... Рувард Нидерландов Александр де Бретей обзавелся двумя воспитанниками — с кем не бывает! Но быть опекуном это немалые хлопоты, особенно когда старший воспитанник полагает, будто стал жертвой вора. Но так ли это? И что делать, когда воспитанник лжет?
-------------------
Воришка был тщедушным и жалким, панически боялся стражников и заключения, но вот пинков и затрещин получил от души, как и прозвища «галерник» и «висельник». Добрые жители столицы не любят тех, кто опустошает кошельки почтенных людей. А на просьбу мейнхеера Купмана дать хлеба и пива бедному мальчику посмотрели и вовсе с недоверчивым изумлением, которое быстро сменилось покладистым «как будет угодно молодому господину» при виде серебра в руках мейнхеера ван Бика. Правда сержант со вздохом посоветовал господину ван Бику все-таки поговорить дома с родичем и разъяснить, что жалеть нужно сирот и вдовиц, а не наглого щенка, срезающего кошельки среди бела дня.
«А ведь этот воришка, наверное, тоже сирота, — вдруг с непонятным для себя чувством подумал мейнхеер ван Бик и тут же сам себя оборвал: — Разнюнился, что тебе Янс… Виновен —расплачивайся спиной! И ничего другого люди пока не придумали!»
Вот только ещё опекуну нужно обо всем рассказать. И вновь Ларс расстроился. У его высочества и так дел выше крыши, а тут еще с ним в суд иди… А без опекуна-то никак! Да за одно это маленькому гаденышу следует шкуру спустить!
Опекун, к удивлению Ларса, на его покаянную речь только вздохнул — сам добровольно ввязался в дело с воспитанниками, поэтому оделся поскромней и направился на встречу с брюссельским судом.
На вопрос судьи, в чем мальчишка провинился, что был подвергнут клеймению и бичеванию, воришка наивно ответил, что ни в чем.
Судья нахмурился. Неслыханная наглость! Хорошо, что мейнхеер ван Бик поймал щенка, пока тот не успел совершить ничего более тяжкого, нужно, пожалуй, поблагодарить его от имени магистрата Брюсселя, это и его высочеству будет приятно. И более не сомневаясь, судья велел вздернуть преступника на дыбу и приготовить плети.
Ларс побледнел. Как обвинитель он мог присутствовать на следствии, а что мог и не присутствовать — он пока не знал, а Александр де Бретей размышлял, думает ли его воспитанник о соразмерности преступления и наказания, и, услышав, как робко тот пробормотал, что может это и неважно, отчего мальчишку заклеймили (судья предпочел мейнхеера ван Бика не услышать — молод ещё, не понимает, когда нужна строгость), понял, что пора вмешаться. Власть руварда как верховного судьи никто не оспаривал, так что его знак «отложить» мастер понял абсолютно точно.
— Давайте, господин судья, сперва установим возраст преступника. Все же до двенадцати лет пытки запрещены законом.
Судья попытался возразить, что клеймо доказывает, что мальчишка достаточно взрослый, чтобы отвечать за свои поступки, но рувард возразил, что ему законы Релингена относительно возраста наступления ответственности неизвестны, посему это ничего не доказывает.
На вопрос о возрасте мальчишка отвечал, что знал их пастор, да его солдаты зарубили, зато на вопрос о причастии с той же наивностью спросил: «А что это?»
Александр только головой досадливо качнул. Вот что было просто не сказать «нет»? А теперь судья озлился, увидев перед собой сектанта. Еще большую досаду рувард почувствовал, глянув на листок с описью «украденного».
Ларс что — лошадь собирался покупать?! Да, голые юнгвроу оплачиваются куда лучше, чем щенки и бабочки. А ведь Ларс обещал… Ладно, с Ларсом он поговорит дома, а вот сейчас надо разобраться с этим делом, потому что за такую сумму покушения на кражу простым штрафом не отделаться.
А потом в ответ на резкие вопросы судьи о своем положении мальчишка и вовсе заскулил, как брошенный щенок, и Александр понял, что если немедленно не вмешается, ребенка и вправду вздернут на дыбу, потому что внятных ответов тот давать уже не мог.
Выпив под неодобрительным взглядом судьи кружку воды, мальчик, казалось, пришел в себя и, рванувшись изо всех сил и оставляя клочки одежды в руках палача, рухнул на пол, как побитый щенок припал к ногам руварда и обнял их с такой силой и выкрикнул так отчаянно «пощадите, господин», что не только Ларс, но и судья вздрогнул. И только мастер, слышащий подобные моления каждый день, остался невозмутим.
Да, рувард тоже вздрогнул. Он встречал воришек и малолетних плутов, способных выжать слезы из самого очерствевшего сердца, да и что греха таить когда-то и сам не видал ничего зазорного в актерстве, но этот ребенок не играл роль. А ещё он был страшно худой и, судя по всему, голодал не первый день. Эх, Ларс, и что бы тебе было просто не выкинуть мальчишку за дверь?
— Решение будет зависеть от твоей искренности, — Александр твердо решил для себя, что как ни повернется дело, а на пытку ребенка он не отдаст. Ну, не церковь же тот ограбил! И все же это бы Брюссель, и ему нужно было как-то подвести дело к помилованию. Конечно, он мог просто сказать «Я так хочу». Но что тогда подумает Ларс? Кто сильный, тот и прав?
Первый вопрос руварда прозвучал неожиданно: что мальчишка умеет делать, каков род его занятий?
Выяснилось, что тот умеет ходить за курами и овцами, ощипывать птицу и чистить оружие. Батюшка и братья были охотниками, а матушка и сестра… — ну, они просто дома были. А потом пришли солдаты…
Александр задавал вопросы, мальчик отвечал, потом стал спрашивать брюссельский судья. Для почтенного мейнхеера дело представлялось ясным, как летний день — «охотники», коих в деревне были все мужчины, промышляли разбоем, а те, кто по малолетству или по старости, этого делать не могли, занимались хозяйством и оружием. В здешних краях во время войны тоже такое бывало. Пахать и сеять смысла нет — все равно потопчут и сожгут, а жить-то надо… Вот и промышляли грабежами. И пасторы у них были, большей частью самозваные, и дети рождались, и женились они — хотя какие это свадьбы? Случались во грехе, как псы с псицами, тьфу! Так что правильно мальца высекли и заклеймили, ваше высочество, это с ним ещё милостиво обошлись. Милостиво…
Слушая в конце уже довольно складный рассказ мальчика — да, его потом отправили в шахту, руду добывать, а выход завалило, но он все-таки через другую щель вылез — Александр понял, что не знает, ни что сказать, ни что делать. В Релингене творилось бог знает что! Деревня не возникает просто так, а это значит, что неурядицы начались ещё при отце мадам Аньес — впрочем, тот и вправду не слишком надолго возвращался домой… Кто-то об этом точно знал, и не спешил поделиться своим знанием с правителями княжества. Или же этот человек или даже люди готовили для себя вольные отряды. А когда Карл Кюннеберг и епископ Меца расправились с заговорщиками, люди просто оказались не у дел и решили заняться грабежами… Или же обычным браконьерством — из рассказа мальчишки этого тоже нельзя было исключать… Вот что значит провести следствие недостаточно тщательно.
А мальчишка нес уже совершеннейшую чепуху… Якобы, обворовывать почтенного мейнхеера ван Бика он не хотел, а просто сидел под столом и ждал, пока господа наедятся, и можно будет попросить у мейнхеера, ну, того, что с оружием, кусочек пирога и вафлю, да случайно коснулся его ноги, а господин подумал… Судья только рукой махнул на эту ерунду. Только начал щенок правду говорить и опять ложь, и велел не вносить в протокол эти слова — про пирог и вафли, курам же на смех! — а велел записать, что преступник, хоть и после своего изобличения, но все же раскаивается в умысле на кражу. Дело было ясное и нечего по пустякам его высочество руварда задерживать!
Александр возражать не стал, во всяком случае, пока. Что-то похожее на нож у мальчишки при себе было. Среди обитателей парижского дна, с которыми он некогда водил знакомство, срезать кошелек у богатого растяпы считалось за доблесть, а не за преступление, как и отрицать до последнего умысел на кражу. Улик против мальца было довольно, так что рано или поздно признания судья добьется, вне зависимости от того, говорит сейчас ребенок правду или лжет, так зачем заставлять мальчишку терпеть боль? А свой приговор он уже вынес.
Сейчас его волновало другое. Императора Рудольфа, в отличие от его отца, кажется, не слишком занимал Релинген и то, что сталось с остатками мятежников и их армией, зато кто-то, кажется, решил подобрать брошенных за ненадобностью бывших солдат, ставших разбойниками. Или он сделался излишне подозрительным?
За своими размышлениями Александр чуть не пропустил окончание следствия.
— Таким образом, означенный преступник, прозываемый «Висельник», признан виновным в покушении на имущество почтенного мейнхеера Ларса ван Бика, картографа его величества и господ Генеральных Штатов. Принимая во внимание участие оного преступника ранее в разбое, что следствие полностью доказало, приговаривается к повешению, однако, учитывая то, что свой преступный замысел означенный Висельник осуществить не успел и в своих подлых делах показал раскаяние, он будет помилован — подвергнут бичеванию у позорного столба, возле коего будет оставлен в колодках на всю ночь и до следующего утра, после чего будет заклеймен как вор и изгнан за пределы Брюсселя, куда не сможет более вернуться под страхом смерти.
Судья положил приговор и посмотрел на потерпевшего.
— Все, мейнхеер ван Бик, вам нужно только подписать, что вы согласны с решением суда и не имеете финансовых претензий к магистрату Брюсселя. И, да, вы сможете следить за исполнением приговора, находясь рядом с судьями, так что не опаздывайте, — уже со строгостью в голосе добавил судья, проворчав что-то о легкомысленности молодых людей. — И вам, ваше высочество, — поспешно добавил судья, вспомнив, что рувард явился на это простое дело не как судья, а как опекун мейнхеера ван Бика, вот ведь какая промашка чуть не вышла! Конечно, еще дела о ворованных курах руварду разбирать!
Ларс поднялся со своего места, еще более бледный, чем в начале заседания. Постоял, растерянно оглянулся на опекуна.
— Я не знаю… Я никогда раньше такого не делал и…
— Господин судья, — решительно вмешался Александр, — мой воспитанник желает обсудить дело со своим опекуном, — и шагнул из зала, ничуть не сомневаясь, что Ларс последует за ним. Толкнул первую попавшуюся дверь и махнул рукой тем, кто там был: «Все вон!»
Рувард сел на стул и пристально посмотрел на воспитанника.
— Чем ты так смущен, Ларс?
— Я… я подумал, что если бы узнали обо мне и о Юсте…
Александр кивнул. Он не собирался сейчас напоминать молодому человеку об истории с картинками, но коль скоро тот сам заговорил… Да и действительно — чего тянуть? А дома они еще продолжат.
— Да, Ларс, это бы так и было, только клеймо накладывать бы не стали. А в остальном — да, оттого я и отчитал тебя тогда и велел высечь. Но и помиловал как верховный судья, на первый раз ограничившись внушением.
— Это несправедливо, — прошептал молодой человек.
— Да, не совсем справедливо, — согласился Александр. — Но ты картограф и мой воспитанник. Не могу же я разом лишиться человека, который будет составлять карты для армии, и показать себя дурным опекуном перед господами Генеральными Штатами. А этот мальчишка всего лишь уличный воришка, к тому же желавший обокрасть тебя. И он должен быть наказан.
— Если он будет ещё воровать, его повесят, — со слезами в голосе продолжил Ларс, и Александр подумал, что несмотря на свой вполне взрослый вид и солдатские ухватки, тот в сущности еще мальчишка.
А потом, будто Ларсу в голову пришла замечательная мысль, он продолжил:
— Ничего, я матушку попрошу! Она его к тетке в деревню отправит, та гусей выращивает, он же сказал, что умеет за птицей ходить… Матушка мне не откажет!
Александр покачал головой. Да, матушка Ларсу не откажет, только вот не нужно будет все это Висельнику.
— Ларс, — проговорил Александр, размышляя, что лучше сразу подготовить юношу к печальному исходу. — Судья, конечно, пожалел мальчишку и назначил ему самое мягкое наказание, но ты же видишь, как он слаб… Нет, не перебивай… И мастер его пожалеет, даже без серебра в руку, и судьи не станут придираться… Но ему же ещё весь день считай в колодках провести… Без воды и на холоде.
Юный капитан даже рот прикрыл руками, так что на лице можно было разглядеть только большие испуганные глаза.
— И, кстати, — будто между делом обронил рувард, — а ты уверен, что этот Висельник и правда хотел твой кошелек срезать, а не хлеба попросить, как говорил?
По ошарашенному взгляду воспитанника Александр понял, что мысли такой мейнхеер ван Бик не допускал.
— Нож у него в руке ты видал? Знаешь, в таких случаях воришки лезвие сразу на пол кидают, это первое, что они делают, а у твоего «обидчика» нож-то в узелке нашли.
Ларс стоял как громом пораженный. Он так уверился, что чуть не стал жертвой вора…
— Но почему тогда…
Александр подумал, что, возможно, напрасно заронил сомнения в сердце Ларса, но суд должен рассмотреть все версии.
— Потому что изобличенная кража для господина судьи предпочтительнее, чем осуждение за бродяжничество. А еще потому, что когда свидетельствует почтенный мейнхеер и свидетельствует бродяга, верят почтенному мейнхееру, и чтобы это доказать, судья бы точно велел пытать мальчишку до тех пор, пока тот не признался. А он сознался бы рано или поздно или умер бы на дыбе. Отменить судебную процедуру я не могу. А закон в таком случае предписывает пытку, ты не знал? Так зачем причинять кому-то ненужную боль?
— И что, что с ним будет? — Ларс уже почти шептал.
Александр со вдохом подумал, что его воспитанник видел смерть рядом и сам на войне каждый день жизнью рисковал, но последствий правосудия видеть ему не приходилось. Тем более, не совсем правосудия. Это, кажется, юноша начал понимать.
Александр поднялся с места:
— Знаешь, лучше просить судью, чтобы бродягу повесили, хоть мучиться не будет. А потом, если ты очень хочешь, сможешь похороны оплатить, чтобы тело не зарыли там, где падаль хоронят. Его же висеть не оставят — не того полета птица, чтобы столбы собой украшать.
И едва успел подхватить Ларса, рухнувшего на колени:
— Пощадите!
«Ну, вот ещё выдумал…» — Александр потер некогда сломанную руку. Воспитанник, в отличие от Висельника, был тяжел и крепок. То, что побродяжка не умрет ни сегодня, ни завтра, он уже решил. Но его воспитанник должен получить урок.
— Я здесь вмешиваться в правосудие не могу, Ларс, и миловать в таком деле, значит, и дальше разбой поощрять. Но, насколько я здешние законы знаю, если добропорядочный человек поручится за такого, заплатит залог в сумме иска и обязуется взять преступника к себе на службу, того могут выпустить под поручительство, — сообщил рувард и верховный судья. — Только смотри, ежели преступник вновь что-то совершит, поручителю штраф назначат вдесятеро, не считая дурной репутации. Закон этот для испанских сеньоров был писан, у кого слуги созоровали случайно или же нарочно, чтобы наказания перед фламандскими законами избегать, а не для милосердия к мелким бродяжкам.
Ларс за столешницу ухватился. В этом растерянном мальчишке никто бы не угадал бравого капитана и уважаемого подмастерья известного издателя, а тем более картографа его величества, который еще недавно блистал при дворе.
— Ты, Ларс, — безжалостно продолжил рувард, — мой воспитанник и нужен Нидерландам, так что для тебя в законе всегда найдутся исключения и снисхождение. А вот этот воришка и бродяжка не нужен никому... Да и даже не попадись он, осень и уж тем более зиму он точно не переживет. От того и судья к нему снисходителен.
— Я возьму… Я за него поручусь, — с горячностью, захлебываясь словами, заговорил Ларс, будто боясь, что опекун сейчас сделает шаг за дверь — и все. — Я все деньги в залог отдам, все, какие нужно, и штрафы заплачу!
Александр довольно кивнул.
Перечисление прав и обязанностей поручителя заняло времени ничуть не меньше, чем следствие и суд. Александр мысленно только усмехнулся. Хорошо хоть судья не сообразил, что все эти предписания выполнять не Ларсу, коль скоро тот сам находится под опекой, а он все это знает и так. Но Ларсу послушать полезно, может, поймет, наконец, что он больше не мальчишка-барабанщик и даже не сын уважаемого мейнхеера ван Бика, а картограф его величества и господ Генеральных Штатов, со всем уважением и почтением к этой должности, но и с ответственностью за каждое слово и поступок. А то со словом, точнее — с верностью слову — у него пока дело обстоит плохо…
Денег у Ларса с собой на этот раз оказалось мало, и Александр выписал заемное письмо, успокоив воспитанника, что деньги тот ему вернет сполна дома. Кивнул на палача — «Заплати за труды». Удивленный юноша полез в кошелек и передал мастеру несколько серебряных монет — дома узнает, зачем нужно благодарить за труды, которых не было. А потом все-таки велел Ларсу заняться приемышем — вымыть в ближайшей бане, вшей вычесать и переодеть — в банях всегда продается ношенная, но довольно приличная одежда, и чтобы утюгом как следует прокалили! — не хватало ещё заразу домой тащить!
Да, с Ларсом надо будет поговорить. И с Мартой тоже, потому на первое время лучше всего разместить мальчонку у нее — поближе к очагу и запахам кухни.
А мальчишку Ларс притащил домой на плече.
— Да ничего я ему не делал! Я ему вафлю хотел купить, — торопливо принялся оправдываться юный капитан в ответ на встревоженный взгляд опекуна. — А пока расплачивался — он сомлел…
Александр скоро оглядел найденыша и выдохнул с облегчением — ничего страшного:
— Спит он, Ларс. Намучился и спит. Такое бывает. Ничего, постель ему готова, да вафлю, вафлю у него из руки не забирай — пусть вместо подушки будет…
Рувард полагал, что вафля в руке бродяжки, когда тот проснется, лучше всяких слов скажет тому о счастливых переменах в его судьбе, а пока распорядился приготовить бывшему бродяжке кислого молока, да замочить в нем хлеба — кажется, голодающим много еды сразу нельзя?
— А вот теперь поговорим!
Когда рувард, верховный судья и генерал произносит простые, вроде бы, слова таким тоном, лучше сразу вытянуться в струну и отвечать на вопросы коротко и точно. Ларс понял это в один миг и приготовился отчитываться перед командующим и опекуном именно так. Однако заданный опекуном вопрос касался вовсе не мальчишки.
— Откуда у тебя было столько денег, Ларс?
Юный картограф густо покраснел и опустил голову. Получилось как-то нехорошо.
— Срамные картинки оплачиваются много лучше бабочек, щенков и овечек, так? А ведь ты обещал…
— Я больше не делал альбомов, правда… — заторопился оправдаться Ларс. — Я только…
— Ты обещал не рисовать срамные картинки в любом виде — сначала Седелеру, потом мне, — неумолимо продолжил рувард. — И ты нарушил оба обещания. Ты всерьез полагал, будто я ни о чем не догадаюсь? Даже когда ты не постеснялся подарить это непотребство Янсу?
— Мне идти к мейнхееру Паскалю? — обреченно спросил Ларс.
— А смысл? — возразил Александр. — Звон монет явно радует тебя больше, чем беспокоит состояние собственной спины. Да и правосудие тебя пугает лишь на миг… Хотя, знаешь, ты его пока не видел. Вот то, что мы наблюдали сегодня — это так, цветочки. Но ягодки ты тоже увидишь — я об этом позабочусь.
Во взгляде Ларса кроме смущения промелькнуло и нечто, напоминающее опаску. Что задумал опекун? Он же не поставит его за картинки к позорному столбу? Он же сам сказал, что не может так поступить с картографом его величества.
— Я напишу письмо господину судье, — вновь заговорил Александр, — что для прославления правосудия ты сделаешь множество изображений судопроизводства от начала и до конца — до справедливой кары за преступления. Камеры, преступники, допросы, пытки, казни, — холодно перечислял верховный судья Нидерландов, — ты изобразишь все. В Брюссель свозят преступников со всей провинции, так что ты ничего не пропустишь — розги, плети, клеймение, позорный столб, колодки, повешение, обезглавливание, колесование… вот с утоплением в бочке вряд ли получится, — покачал головой рувард, — это наказание присуждают крайне редко, но ничего — зарисуешь по описанию, судья наверняка захочет рассказать. За месяц управишься…
— А как же учеба? — пролепетал Ларс.
— Я напишу мейнхееру, — успокоил Александр. — Полагаю, он одобрит подобную практику — где еще ты найдешь столько моделей? — от тона руварда юноше и вовсе стало жутко. — Ничего, представишь ему свои работы, отчитаешься. Будь уверен, бездельничать тебе не придется.
Письмо судье, письмо Седелеру… Рувард Низинных земель не сомневался, что оба с восторгом встретят идею восхвалить правосудие.
Мальчик не понял, что обещания надо выполнять? Ничего, за этот месяц он узнает, к каким печальным последствиям приводят нарушенные клятвы, и научится держать слово.
© Юлия Р. Белова, Екатерина А. Александрова
Читать трилогию можно ЗДЕСЬ
Путеводитель по каналу. Часть 1: Исторические заметки, Музыка и танцы, Читая Дюма — а как там по истории?, Читая Дюма — почему они так поступили?, Повесть А. Говорова "Последние Каролинги"
Путеводитель по каналу. Часть 2: Книги, писатели, поэты и драматурги, О чтении, Читая Стругацких, Мифология... фэнтези... научная фантастика, США и Кеннеди, Мои художественные произведения, Отзывы на мои художественные произведения, Истории из жизни, Рукоделие, конструкторы и прочие развлечения, Фоторепортажи
Путеводитель по каналу. Часть 3: Видео, О кино, телевидении, сериалах и радио, Галереи
Я на Автор.Тудей Регистрируйтесь, читайте, не забывайте ставить лайки и вносить книги в свои библиотеки
Моя библиография на Фантлабе Смотрите, голосуйте