Вечер медленно опускался на деревню, окрашивая небо в густо-синий, почти чернильный цвет. От земли поднималась свежесть, сыростью пахло от трав, недавно сбитых ночной росой. В окнах изб начали зажигаться лучины, пробуждались тению. Женщины переговаривались негромко, словно боясь разбудить спящий лес, окружавший деревню со всех сторон.
Настасья сидела на лавке у печи, вытянув ноги и уставившись в пол. Перед ней, на столе, мать разложила старую, потемневшую от времени одежду.
— Ну что, доченька, вот тебе и настала пора, — тихо произнесла мать, глядя в сторону, избегая встретиться глазами с дочерью. — Утром с первыми петухами пойдём.
Настасья подняла взгляд, сердце её билось быстро и тревожно.
— Маменька, страшно мне чего-то. Я не готова вроде.
Мать резко вдохнула, на лице её мелькнула грусть.
— А кто готов-то был, Настя? И мне страшно было, и бабке твоей тоже страшно было. Но так уж повелось. С девичьей долей не поспоришь.
Она взяла в руки чёрную рубаху, старую, потёртую, и, поколебавшись, протянула дочери. Настасья медленно взяла её, ощутив грубость и тяжесть ткани.
— Почему чёрная? Как по покойнику…
Мать сжала губы, скрывая волну эмоций, пронзившую её грудь.
— Потому что завтра тебя уж как будто и не будет. Девку в лес уведут, а вернётся женщина, другая, новая. Оттого и платье такое, траурное.
Настасья вдруг почувствовала, как в горле встал комок. Хотелось расплакаться, бросить рубаху, сбежать куда-нибудь, спрятаться, но она только сильнее сжала ткань в руках и выдохнула, успокаивая себя.
****************
Она не была проклятой, как про неё потом стали шептать в страхе, — она была ведающая. Так на Руси говорили о тех, кто знал больше прочих, не по книгам — по крови, по памяти рода. У неё не было свитков, только травы на полке, чёрная зола от купелей, да зуб лягушачий, сушёный в узелке, повязанный красной шерстяной нитью. В бане, где пар держался дольше, чем надо, она шептала под веник, водила руками по телу роженицы, выгоняя боль. И если младенец не кричал — она первая брала его на руки и
— наклонялась и выдыхала воздух прямо ему в лоб, иногда приговаривая:
«Воздуха с этого мира дай, чтоб с духом пришёл, не с пустотой».
Таких называли по-разному. В северных местах — ведающая мать. На юге — баба-знахарка, на границе с лесом — просто Бабка, а в одичавших сёлах — божиха, вещая. Но в любом случае — к ней шли, когда церковь молчала, а батюшка разводил руками.
Она была проводницей между жизнями. Приметная, с речью, в которой много пауз, будто слышит не только то, что говорят, но и то, что тени шепчут. Глаза её часто смотрели чуть в сторону, как бы сквозь человека. А если кто-то пытался над ней посмеяться, тот в тот же вечер забывал дорогу домой или проваливался в сон без пробуды.
Ведающая не жила как все. Хату её ставили ближе к лесу, где не было колодца и не слышно петуха. Она не садилась за стол в людный день, не брала хлеб из чужих рук, не плевала в огонь.
Плевать, сорить, кидать мусор или ругаться на огонь — считалось тяжким нарушением, почти как проклятие.
И всё это соблюдалось не как суеверие — как правило, которое с кровью вшивалось в жизнь. Потому что она несла память рода, границу между этим и тем миром, и в ней не было ни суеты, ни слёз, только всё видящая мудрость.
Она ведала. Умела принять младенца, когда та, что рожает, уже молчит и глаза закатились. Не пугаалсь при этом — шептала, ладонь клала на живот, а потом тыльной стороной по лбу. Если дитя не кричит — дыхнёт ему в лоб, вернёт. Не выйдет — значит, не его время. Но таких было мало, почти всех возвращала.
Она же вела девку в лес перед замужеством. Не как матушка — с пёстрыми лентами и песнями, а по-старому: в молчании, в чёрной рубахе. Чтоб девка страх прошла, чтоб голос свой потеряла, да потом заново нашла. Без этого в жёны не годилась — не умела бы ни вынести боль, ни сохранить очаг. Такая бы не родила ни разу — или умерла бы от первой же обиды.
Она знала, как покойника провожать. Когда человек умирал, рядом находилась ведающая, повитуха, знахарка или «бабка-проводница». В момент, когда дыхание становилось редким, она наклонялась к уху умирающего. «Сюда не возвращайся, кто зваться будет — не откликайся»
Чтобы он не воротился, не сел ночью на край печи, не потянул за руку живых.
Когда в костях крутила ломота — бабья, старая, змеиная, из глубины — она клала руки вдоль спины, по ходу жил. Говорила негромко, с повтором. Не молитвой христианской, не отрывками, а цепью слов, что тянулись ещё от прабабки. Обращалась к роду. Кто слушал — не понимал смысла, но к утру боль уходила, будто выцедили её через пальцы.
Повтор усиливает действие — верили, что первое слово “будит”, второе “вышибает болезнь”, третье “запирает”.
«Ломота, ломота, уйди за воды,
За воды, за реки,
За синие берега.
Где ты пришла — туда иди,
Где сидела — там сиди.
Не во мне сиди, не во мне болей,
Не во мне живи — а в куст пойди…
Про дождь тоже знала. Если лето сгорело, а колосья стоят сухие, — брала веретено, ведро ключевой воды и молилась не Богу, а той, что старше дождя. Иногда дождь приходил в тот же день, иногда — к утру. А бывало, что и не шёл, но на душе становилось легче.
А если человек сам не свой, как в тумане ходит, слова путает, глаза мутные — знала, как душу назад звать. Порой душа та уходила далеко — за овраг, за болото, за утёс. Возвращать было трудно. Надо было знать имя, час рождения, и под каким деревом мать с ним ходила. И если всё правильно сказать — душа возвращалась. Не сразу. Но возвращалась.
К ней шли в полночь, по снегу, босиком, и дверь не стучали — ждали, пока сама откроет. Она никогда не лечила бесплатно, но платы не называла, — брала то, что сам дашь. Кто вышитое полотенце, кто кусок сала, кто старую рубаху матери — она всё брала, потому что плата шла не ей, а в мир, где она ходила.
Когда она умирала, никто не трогал тело три дня. Её хоронили не с миром, а с верёвкой в ладони, сшитой из лёнка, чтоб, если что, могла выбраться. И сорока дней никто не пел — только женщины шептали у печи, вспоминали, что она за жизнь сотворила, кому помогла.
****************************
Утро наступило быстро, будто и не было ночи. Настасья не помнила, как заснула. Мать разбудила её, едва забрезжил рассвет, тронула за плечо молча, без слов. Девушка быстро надела чёрную рубаху, распустила косу и спрятала волосы под платок. Молчание давило, и казалось, что даже дом притих, прислушиваясь к ней.
У калитки ждала старуха Авдотья, ведьма с опушки. Она нечасто приходила в деревню, и каждый раз её появление сопровождалось косыми взглядами и шёпотом. Авдотья опиралась на посох, внимательно рассматривая Настасью из-под густых бровей.
— Молчи теперь, девонька, голосок-то свой спрячь поглубже, — сказала старуха хрипло. — В лесу он тебе ни к чему, только лишнего наговоришь. Пойдём, стало быть.
Мать стояла у дверей, глядя вслед дочери. Она хотела что-то сказать, но только губы беззвучно шевельнулись. Настасья последний раз обернулась, увидела мать, её тревожный взгляд, и шагнула за старухой в туманную прохладу леса.
Деревья вокруг постепенно густели, сомкнулись над головой ветвями, отрезая деревню, свет, прежнюю жизнь. Тишина стояла настороженная, и Настасья отчётливо слышала собственное дыхание, стук сердцаю.
Долго они бродили собирали травы. Обсуждали будущие дела взрослой жизни. Наконец весь день готовясь к обряду:
Старуха остановилась у ручья, где вода журчала тихо и мелодично.
— Вот тут и жди, пока луна не взойдёт. Не бойся теней, они тебе теперь сёстры, — сказала Авдотья, внимательно глядя девушке в лицо. — Что увидишь, помни. Что услышишь, обдумай. Назад пути нет, только вперёд через страхи свои и сомнения.
Настасья кивнула. Ведьма медленно растворилась в сумерках, оставив её одну. Вокруг сгустилась тьма, и Настасья поняла, что теперь она одна, совершенно одна.
Она присела на камень у ручья и замерла. Страх постепенно сменился странным спокойствием, холодная вода журчала, убаюкивая. Настасья не заметила, как начала прислушиваться к голосам, шёпотам и звукам, живущим в ночном лесу. Они были и чужими, и родными одновременно.
Ночь тянулась медленно, и девушка почувствовала, как где-то глубоко внутри неё растёт что-то новое, незнакомое, сильное. Она уже не боялась и не ждала рассвета. Теперь она просто ждала себя.
******************
Она сидела у воды, не шевелясь. Ручей стекал по гладкому руслу, прятался между корнями, крутился, как ленивый уж в траве. Свет луны, только что показавшейся над верхушками сосен, лёг серебристой дорожкой по воде. Настасья глядела в эту дорожку, не мигая. На глади отразилось её лицо — бледное, вытянутое, с тяжёлыми тенями под глазами, будто чужое. Лицо смотрело на неё из воды — не то спокойное, не то упрямое. Она не узнала его сразу.
Порыв ветра согнул ветви над головой, листья зашелестели, и в отражении лицо чуть дрогнуло. Настасья вскинула руку и, будто проверяя реальность, бросила в воду маленький камешек. Круги пошли по глади, размыли отражение. Её лицо исчезло. Луна дрогнула и распалась на световые пятна. А когда волна улеглась — там, где была её тень, осталась другая.
Женщина. Лицо чуть старше, глаза ясные, прищуренные. Улыбки не было. Только спокойствие, будто зналось всё наперёд. Речь началась не звуком, а мыслью, будто тёплый ветер прошёл по спине и сказал прямо в сердце:
— Не плачь. Не зови назад. Всё, что было — осталось. Всё, что будет — уже на дороге. Смотри вперёд, девонька. Там любовь тебя ждёт.
Настасья замерла, не смея вдохнуть. Мысль-полоска продолжала:
— Любовь великая. Не слыханная. Сама придёт, сама возьмёт. Только вот за той любовью — беда кроется лихая. Где ты к нему — там и за ним. Где ты за ним — там и по краю. Не раз обернёшься, не раз кровью сердце изойдется, да назад пути не будет.
Настасья вдруг прошептала вслух, сама не понимая, как рот её разомкнулся:
— А кто ты?
Отражение дрогнуло, и голос внутри головы стал тихим, как отдалённый плеск по ту сторону ручья:
— Та, что будет. Или та, что могла бы. Сама узнаешь, как дорогу пройдёшь.
Луна скрылась на мгновение за тучей. Вода потемнела. Отражение исчезло. Ветер утих. Только камешек, тот самый, который она кинула, лежал на дне — видимый сквозь прозрачную струю, будто всё было на самом деле.
**************************
К утру за ней вернулась Авдотья. Старуха подошла без слов, вытянула руку — не приказывала, не звала, просто ждала, пока Настасья встанет сама. Та поднялась неторопливо, будто тело стало новым. Шли обратно не по той тропе, что пришли — другой, широкой, вдоль оврага, где по склонам стелились лиловые цветы с влажными головками.
Солнце только-только вставало, ещё низкое, но уже слепящее. За прудом, на отшибе, собрались женщины —шумно, с песнями, как на свадьбу. Две из них, с повязанными лентой головами, взяли Настасью за руки, повели к воде. Она не сопротивлялась. Рубаху старую, чёрную, сняли молча, скрутили и отложили в плетёную корзину. Тело её омывали до того считавшееся больное и мёртвое — теперь как живое, но уже взрослое. Мягкой тряпицей, от ушей до пят, кругами, будто вытирали не грязь, а следы чего-то старого, отжившего.
Вода была не тёплая, но и не холодная. Настасья стояла в ней по колено и дрожала.
Когда вышла — подали новую рубаху, белую, с тонким вышитым подолом. Ворот застёгивали на пуговицу с шепотками в слух, на шее повязали узелок с крапивой. На голову надели рушник, по краям которого были вшиты узоры — не яркие, но плотные, будто прядь за прядью вплеталась судьба.
— Девка теперь, — сказала одна из женщин, глядя на неё ровно, без улыбки. — Не дитё. Дева.
Другая подтвердила, повязывая ей пояс — красный, шерстяной, с кистями. — Вот он, на утробу. Будешь носить — живого родишь.
Настасья ничего не сказала. Не потому, что не хотела, а потому, что слова теперь внутри были другие — не те, что были до того. Она смотрела, как солнце отражается в глади пруда, и слышала, как внизу плещется щука. Женщины пели негромко. Пели не ей — пели духам рядом, пели что-то вечное. И с каждым вздохом, с каждым звуком, Настасья всё дальше отходила от той, что сидела ночью у ручья. Теперь она стояла прямо, не опуская взгляда. И когда шагнула к берегу, земля под ногами казалась твёрже.
Она возвращалась. Но уже не как девочка. Как женщина.
**********************************
Но женщина — это ещё не жена. И Настасья это понимала. В деревне говорили: девку выдать — как зерно на ветер пустить: уж куда упадёт, не знаешь. Одних засватывали к соседям — где поле жирней, да скотины больше. Других — по старому долгу, где деды дружили, и никто девку не спрашивал. А бывало, что и сама выберет — да только потом всю жизнь упрёками засыплют: «по сердцу пошла, а голодом села».
Настасья слышала, как одна баба в спину шептала другой: мол, лиха девка — не того глядит, по взгляду любовь меряет, а не по избе. А мать её однажды в сердцах сказала: «Ты, Настя, не гляди глазами, гляди умом. С глаз любовь быстро уходит, а с ума — надолго добро ляжет».
Но в ней жила какая-то другая правда. Может, от бабки перешло, та была ведьминой сестрой, про неё шептались. Может, из той самой ночи пришло, когда в отражении говорили с ней. Только Настасья знала: если любить — так чтоб до дрожи, чтоб ночь не казалась пустой. И если не любить — то не жить. Потому и молчала. Потому и не спешила выбирать.
*******************
У дороги, что вела в деревню, стоял каменный валун, весь в резах, как в бороздках. Старухи говорили — там знак солнца, знак зверя и знак рода. Не всякому дано понимать, что вырезано. Кто с лукавством глянет — тот и вовсе ничего не увидит. А кто с правдой — тому знание новое. Говорили, будто камень тот на перекрёстке стоял ещё до княжьих времён, и кто мимо проходит — оставляет на крошку малую.
Однажды осенью, в село зашёл путник. Пришёл со стороны леса, оттуда, где валун стоял. Седой, с бородой, в поношенной сермяге, с клюкой, а мешок у него за плечами был кожаный, весь в заплатах. Остался на ночлег, и к вечеру, когда лучины горели, а девки собрались у костра, начал он сказывать.
Настасья сидела среди прочих, платок на плечах. Путник рассказывал многое: как ходил на север, где реки ледяные и солнце не греет; как в полях битвы были, где люди с глазами, как у волка; как видел острова, где кони пасутся без узды, и каждый белей снега. Девки слушали, хихикали, переглядывались. Но как о ратях речь пошла, стали скучать. Путник замолчал, усмехнулся в усы.
— Гляжу я, не охота вам про битвы-то, — молвил он.
— Нет уж, старец, прости нас, — сказала одна. — Мы девки молодые, на выданье скоро. Нам бы про молодцев послушать, не про кровь.
Настасья вдруг подалась вперёд, глаза блеснули.
— А есть ли на свете такой молодец, чтоб всех желанней? Всех смелей и красивей?
Путник клюку свою поправил, мешок передвинул, порылся в нём тихонько.
— Есть, девица. Да не простой он. Зовут его Финист — Ясный Сокол. Потому как заколдован он уже многая лета. И расколдует его только любовь, что не боится ни боли, ни беды.
Он вытащил что-то тонкое, обмотанное в серую тряпицу, и, развернув, показал перо — длинное, тёмно-серебряное, будто от сокола, только чуть поблёскивало, как иней на морозе.
— Сам он роду великого, из тех, кто с солнцем водится. Красив, удал, умен. Да только вот заперт. В сокола оборачивается и ищет свою невесту — уже много зим ищет. Только всё мимо. А ныне беда близка: дочь тёмного владыки, с чужих земель, хочет его в мужья взять. Родичи его отдали — не по любви. А он не желает того.
— Вот и я не желаю — не по любви, — прошептала Настасья, почти не вслух.
Путник глянул на неё исподлобья, взгляд стал тяжёлым, как угли дымные полыхнули.
— Ну, коли так — держи. Вот тебе перо его. Положишь на оконце — и, если душа твоя ему откликнется, залетит к тебе. Но помни: не игрушка это, не сказка. Придёт он — и с ним всё. Радость, да за ней — беда. Смелая будь.
Он вложил перо ей в ладонь. Оно было лёгкое, но холодное, будто лежало в снегу. Настасья сжала пальцы — и не разжала до самого утра, пока старец новые истории рассказывал...
*********************************
Под вечер, устав от работы в поле, Настасья вернулась домой. Лицо обветрено, руки в пыли, но внутри — будто не она, а кто-то другой. В избе было полутемно, в углу потрескивала лучина. Сёстры её сидели у другого окна, пряли, переговаривались тихо. Светёлки как таковой не было — жили все в одной избе, да каждый угол как свой. Настасья прошла к лавке под окном, поставила глиняный кувшин с водой, вытерла руки о подол. Перо, всё это время спрятанное за пазухой, достала и положила на подоконник — аккуратно, прямо на дощечку, где солнечный зайчик ещё держался от заката. И сразу будто полегчало — как камень из груди вынули.
Она прилегла, не раздеваясь. Подложила руку под голову, смотрела на тёмные стропила. Сёстры переговаривались — одна про капусту, другая про новую юбку. Всё было как всегда. Только внутри волнение. И вдруг — звон. Тонкий, хрупкий, будто звёздочка упала на пол. Окно треснуло, лучина дернулась и потухла. На миг изба погрузилась в тьму, только уголь в печи краснел, да с улицы тянуло прохладой.
— Господи, чего это? — ахнула одна из сестёр и бросилась за новой лучиной.
Когда свет вновь вспыхнул, в центре избы стоял он. Молодец. Высокий, плечистый, волосы тёмные, как воронье крыло, лицо ровное, глаза ясные, только будто из другого мира глядели. На плечах — плащ, словно сшитый из перьев, серых, легких, будто ветер в нём шуршал. Никто не шелохнулся. Сёстры замерли у стены. Настасья села на постели, дыхание застряло в горле.
— Ну здравствуй, девица, — молвил он, голос — как вода на перекате.
— Леший тебя побери... это кто ж такой? — прошептала старшая.
— Зовут меня Финист Ясный Сокол. Гляжу я суженую себе уж не первый год, всё ищу да не нахожу. А тут будто сердце моё к селу вашему повернулось, к лесу тёмному. Вот я и понял — недаром. Где ж ещё мне красавицу такую сыскать. Как звать тебя, прекрасная?
Настасья с трудом нашла голос:
— Из рода Логвина я… Настасья. Петрова дочь.
Он кивнул с уважением.
— Добро. Вижу — не простая ты. Сердце твоё — звонкое. Оно меня и позвало.
Они говорили всю ночь. Про неведомые земли, про звёзды, что гаснут в другой стороне мира. Про силу рода, про любовь, что не знает оков. Настасья слушала, как зачарованная. Он не просто рассказывал — он говорил так, что каждый звук отзывался в ней. Он был и близкий, и незнаемый. К утру он поднялся, подошёл к окну.
— Время мне. Свет уж на пороге. Но я вернусь. Ты только помни: зови не голосом, а сердцем.
Он коснулся пера на подоконнике, и в одно мгновение — уже не человек, а сокол: крылья широкие, да перо длинное. Взмах — и его нет. Только в окно дунуло прохладой.
Весь день Настасья ходила как во сне. Словно пила мёд — да не пьянела. Всё вокруг было то же, а будто не видела его раньше. Люди — чужие, дом — тесен. Сёстры смотрели искоса, шептались. Одна в сердцах бросила:
— Да что это ей, колдовская отрава в голову попала? Сама не своя. А нам то почему простые мужики из села батюшкой указаны. Она чем лучше?
А старшая вечером сказала:
— Пора бы её и выдать. Чего тянуть-то. Не по любви — по отцу.
Отец почесал затылок, усмехнулся:
— А и правда. Не век же ей в девках сидеть.
И на третий день привёл в дом молодца — пахаря из соседнего села. Мол, серьёзный, смирный, хлебом богат. Заходил, кланялся, квасу попил. Старшая с матерью угощали, всё как по чину: с короваем, со словом, с посулами.
Настасья молчала. Сидела у печи, глаза опущены. Она знала: это не тот. Хоть бы десять у него коров было, хоть бы за ним весь род шёл — не моё — всё мимо.
*******************
Вечером снова собрались в избе — мать, сёстры, отец к лавке подсел. Лучина потрескивает, шорох пряжи в углу, медный ковш на гвозде покачивается от сквозняка. Всё будто спокойно, да воздух тянет тревогой. Настасья стояла у окна, руки сложила на груди, платок на плечах, лицо бледное, только взгляд твёрдый.
— А я вам скажу нынче, — голос её был негромок. — Не пойду я за пахаря. Не моё. Не по сердцу. Хочу за Финиста. Сокол он или человек — а люб он мне.
Мать привстала с лавки, лицо потемнело.
— Что ты мелешь, Настя?.. Людям в глаза как смотреть будем? Старшая сестра уже обручилась, а ты всё в сказках летаешь…
— Пусть летаю. Да с правдой. Мне не хлеба куска — мне сердца надобно. Без любви — что ж то за жизнь?
Отец голову опустил, бороду перебирает, думает. Мать покраснела, кулаки сжала.
— Ах ты… Дурища малая. Волшебник ей видится, невестой себя мнит. А пахарь чем плох? Работящий, скотина при нём, хата крыта, просо в закромах. Погляди, дурочка, на сестёр — разумные, не с небес надегой живут, а по уму соглашаются.
Настасья не ответила. Молча достала из-за пазухи перо — то самое, серебряное, длинное, тонкое, будто светилось изнутри. Приложила к оконцу, на ту же дощечку, где на закате последний солнечный отсвет ещё держался. Положила бережно с надеждой.
— Если мне нет воли выбирать — хоть слово моё будет. Положу, перо прилетит сокол, молодце обернется да всю правду узнает. Того глядишь с собой меня заберет.
И пошла на лавку. Не раздевалась, только сапоги сняла, голову на руку, уснула как тогда. А сёстры её переглянулись, прикусили губы. Средняя злобно шепчет:
— Опять будет дурачиться, как тогда всю ночь ворковать, против батюшкиной воли идти.
— А не прилетит если? — старшая в полголоса.
— Вот верно. Нечего тут волшбой разгуливать. Мы тут не дурочками сидим, всё разумеем.
И пока мать с отцом в сенях были, да младшие угомонились, сёстры вытащили из коробов — вязальные спицы, нож, даже вилку медную, ту, что по праздникам. И давай всё то в окно — в раму, в щели, меж ставен, чтоб перекрестили крыло. Так по поверьям: коль железом оборотня коснется — дух сразу убежит.
— Вот тебе и сказочка, — прошипела старшая. — Лети теперь, Сокол ясный. А мы посмотрим.
Ночь накатила с сыростью. За окном ни шороха, ни крика. Изба тиха, только огонёк в угольях да дыхание Настасьи ровное. Сёстры в углу сидят, глядят — глаза блестят, будто ждут.
И тут — как грянет.
Окно будто вывернуло изнутри. Щёлкнуло, грохнуло, посыпалось стекло. Лапти с полки рухнули, лучина треснула, погасла. По подоконнику удар — звон пошёл, как от колокольни. Всё, что наставлено было — вилки, ножи — летит на пол, скачет, катится. И вдруг — сквозняком ударило, закружило пыль, запах крови резкий, как от свежей резни.
Настасья вскочила — сердце в горле, глаза не верят. По хате кружит птица — сокол, раненый. Крыло обвисло, кровь капает прямо на глиняный пол, да пятна широкие, будто чернила. Два круга сделал — один у печи, другой над головами. Сёстры прижались к стене, лица перекошены.
— Ой, птица чудова, лети отсудова! — в панике старшая, но руки не скрещивает, только в дверь кидается, отворяет.
Сокол взмыл, коснулся плеча Настасьи крылом — капля крови упала ей на лицо. Глаза их встретились — и был в них упрёк, боль, прощание. И вылетел он в ночь — прямо в темень, в звёзды, не оборачиваясь.
Настасья упала на колени, ладонью за рот. Затряслась, застонала.
— Ой, Сокол ты мой… Прости… Прости, родной… Сёстры… проклятые… душегубки…
Рыдала она долго, в голос, не стесняясь. Мать вбежала — закричала, что тут творится, а Настасья встала как есть, вытерла лицо подолом, собрала в узелок платок, перо, что осталось — изломанное, запачканное в крови. И накинула кафтан. На пороге обернулась:
— Не живётся мне тут. Где злоба да зависть — там дому не быть. Я к Авдотье пойду. К той, что знает, как сердце лечить. А вы живите. Только кровь эта не забудется.
Отец шагнул к ней:
— Доча… Погоди…
Но она уже за порог. И только дверь хлопнула. Шли шаги по утоптанной земле, всё дальше, всё тише. И не было на той дороге ни страха, ни колебания —знала, куда идёт. К ведьме на опушку. К той, что умеет звать без слов. К той, что знает — любовь без боли не ходит.
*********************
Печка в углу дымила ровно. В хате стояло тепло, пахло сушёным зверобоем, мелиссой и козьим жиром. По подоконнику рассыпались корешки — то были сушёные стебли с червоточиной, что ведунья хранила отдельно: для сильных отваров, когда хворь в кости лезет. Над огнём на треножнике висел медный котёл, чуть позеленевший по краям — в нём кипело зелье, пузырилось. Авдотья, помешивала берёзовой ложкой настой, тихо приговаривая.
— На кровь — пижма, на дух — полынь, на плоть — крапива… не сбей, не перелей, дай тому, кто страдает, не тому, кто играется...
Пелёнка пара тянулась к потолку. Где-то у двери, на лавке, сидел странник. Тот самый. Борода у него редкая, с сединой, руки длинные, жилистые, одежда потёртая. Пахло от него полем и солью, будто шёл долго — по рекам, по траве, по чужим землям.
— Мудро ты варишь, бабка, — сказал он, поводя носом, — дух от отвара — как перед ливнем. Силой тянет.
Авдотья приподняла брови, не оглядываясь.
— Кто с носом родился, тот и чует. А ты что, страдаешь чем? Кишка тянет, или дух ссохся?
Он усмехнулся.
— Не о себе спрашиваю. Про девку думаю. Про Настасью. Вижу, приняла ты её. Горюнится, за порог не выходит. Зреет.
— Зреет, — подтвердила Авдотья. — Тихая, но не сломленная. Спала первую ночь — во сне говорила. И не по-человечьи, а как по старому: «верну, что моё…»
Я ей зелья дала. Что бы спала крепче.
Странник кивнул, сдвинул заплечный мешок под бок.
— Уведу её. Не сразу. Через полгода к Фьёрду буду проходить. Свадьба там намечена. Финист, слышал, венчается.. Девица чужая, будто на змеином роду.
— Слух шёл. Да девке той беда будет, если не вмешаться. — Авдотья бросила щепотку в котёл, зелье зашипело. — А Настя?.. Пойдёт с тобой?
— Пойдёт, коли сердце скажет. Сам не потяну. Я путь дам, а шагать — ей.
Они замолчали. Только котёл булькал. Потом ведунья кивнула на мешок:
— У тебя там что, кроме басен?
— А ты понюхай, — он пододвинул узел. — Трава из степи, синий мох, слеза рогатки, перо дрофы. Всё — по нужде. Кому от огня, кому от воды, кому — чтоб родилось.
Авдотья усмехнулась:
— А у тебя зелье от шишки на заду есть?
— Есть. Но кто спрашивает — редко признаётся.
— У меня сосед просил. По заду будто ножом. Сидеть не может. Мужик с виду как дуб, а у порога моего обитает, чуть не плачет.
— Пусть берёт горсть болотного корня, с медом толчёт, да в утренней росе садится. Через три дня — как новенький.
— А от сухотки?
— Мать её… — странник нахмурился. — Тут не так просто. Надо знать, с чего пошло. Если от поцелуя — одно. Если от родовой худобы — другое.
— А если от сглаза?
Он кивнул.
— Тогда повязку на грудь: полынь, рябина и хлебный мякиш. На третий день — спалить. И не глядеть, как горит.
Ведунья кивала, будто отмечала про себя. Потом замолчала, глядела в огонь. Плечи у неё были сухие, кожа на руках — как береста, потресканная, загрубевшая. Голос, когда заговорила, стал тише:
— Ты скажи, путник… девка уцелеет?
Он медленно кивнул, встал, подошёл к двери, выглянул в ночь.
— Если сердце её не отступит — уцелеет. Но боль будет. Много боли.
— Без боли — не рождается ведающая.
— А может, не ведающая она, — сказал он.
Они замолчали. Огонь потрескивал, зелье в котле стало тихим, как вода перед штормом. И в ту тишину Настасья вышла из угла. Лицо у неё было спокойное, глаза — ясные. На плечах у неё была старая свитка — тяжёлая, шерстяная, запахнутая и перетянутая на поясе грубым шнуром.В руке — маленький мешочек с пером, запятнанным кровью. Она подошла к ведунье, опустилась на колени.
— Хочу идти. Куда скажете.
Авдотья положила руку ей на темя. Потом подняла глаза на странника.
— Далече, полгода то. До того — выдюжит она?
Странник смотрел не на неё, а на Настасью. Долго. Потом кивнул.
— Выдюжит.
ПРОДОЛЖЕНИЕ ТУТ https://dzen.ru/a/aIfYax2Shzs4fpnT
*****************
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/channel/23967815/
Или поддержать меня на ТЕЛЕГРАММ:
📢 У меня новый канал — только для своих! https://t.me/Labadabudabda_bot <<<Жми сюда