Поезд шел из Италии в Россию. Второй день уже два русских художника, возвращающихся на родину, в одно и то же время в вагоне-ресторане видели очаровательную итальянку, евшую мало, но дорого. И была она за столом в два часа пополудни, не опаздывая.
- Что вы скажете, Иван Петрович?
- Вы, конечно, о соседке нашей?
- Несомненно.
- Ну что? Не из бедных. Одна. И притом в трауре. Знаете как это у итальянок, чисто косынка черная - уже траур.
- Траур, да. А не видите ли вы связи?
- Связи с чем?
- Да ведь на этих днях умер в Италии Суровин.
- Как? Не слышал.
- Да что вы, утонул. Купался в прибое, и - пожалуйста. В молодых еще летах.
- Послушайте, а хороший ведь был художник.
- Все мы так. О живом доброго слова не скажем. А художник был не просто хороший. Вы его "Диану" видели? Он выставлял ее в Риме.
- Нет, слышал только. Я тогда в Палермо был.
- Так это она.
- Она?
- Да. И картина изумительная, а женщина, сами видите.
- Я Суровина по Петербургу помню. В общем, ничего особенного.
- Возможно. Но художник созревает, а когда такая муза...
- Куда она едет, зачем?
- Рискнете заговорить?
- Да, и рискну познакомиться.
Платье явно парижской работы, серое, с красным воротником и алыми рукавами. Черная косынка, и взгляд, никого и ничего не видящий, обращенный, что в окно, на бегущие пейзажи, что на людей. Одинаково спокойно. А еще лицо. Иконописное. Не по-итальянски, по-русски. Волосы темно русые, черные, маслинами глаза.
- Нехорошо о мертвых, и все же, повезло Суровину. И повезло, как мужчине, больше чем, как художнику.
Итальянка, положив на них маслянисто темный, жаркий взгляд, сказала вдруг по русски, немножко окая:
- Господа, не нужно обсуждать того, чему вы не были свидетелями.
- Простите нас.
- Я понимаю. Иван Дмитриевич отпустил на волю меня еще в России. И в Европу я с ним поехала сама, без принуждения. А картина. Что ж, рисовал, много рисовал, вы же видели.
- А куда сейчас?
- Сожгли его. По завещанию. Вот пепел везу над Невой развеять. Почему над Невой? Поместье было у них во Владимирской губернии. Странно все.
- А вы любили его?
- Любила? Нет, больше чем любила. Я на него молилась. Он был знаете какой. Стою три часа, рисует, рисует. Я устала, хуже чем от молотьбы, а он потом - кончено. И ладонями разотрет меня всю, и ноги целует. Хороший был. Лучше не бывает.
- А что ж вы дальше?
- Мама у него жива. Досматривать поеду. Тяжко одной ей. А вместе все легче. Когда - никогда поплачем, вспомянем. В церковь сходим. А вы славно, что русские, я хоть словами знакомыми умылась, так хорошо.
За окном поезда текли Альпы. Острые, нерусские вершины, ничего не говорящие ни сердцу, ни разуму.
И такая тоска вдруг проснулась в младшем из художников. Захотелось русского снега, разлета саней, берез с застывшими сережками, России захотелось
Аж захолонуло где-то внутри. И повернулось некстати.
Больно повернулось.