— Алло, Мариш, ты? — голос Эдуарда в трубке звучал неестественно бодро, почти фальшиво, как дешевая гитарная струна. — Слушай, тут запара, завал, просто армагеддон. Заказчик психованный попался, хочет, чтобы я ему венецианскую штукатурку наносил по какой-то лунной технологии. Придется задержаться, может, даже до ночи. Ты ужинай без меня, ладно? Не жди.
Марина стояла посреди кухни, вдыхая аромат запеченной утки с яблоками, которую готовила три часа. На столе, накрытом их лучшей скатертью, стояли две тарелки, поблескивали бокалы. Сегодня была их маленькая дата — двадцать четыре с половиной года вместе. Через полгода — серебряная свадьба. Она хотела устроить сюрприз, маленький праздник для двоих.
— Эдик, ты же обещал… Мы хотели обсудить поездку на юбилей.
— Марин, какая поездка, когда тут работа горит? — в его голосе прорезалось раздражение. — Деньги сами себя не заработают. Все, давай, мне некогда. Целую.
Короткие гудки прозвучали как приговор. «Целую». Слово, которое он бросал на автомате, как кидают монетку в уличный автомат с газировкой — не глядя, не задумываясь. А ведь когда-то от этого слова у нее подкашивались ноги.
Она медленно опустила телефон. От Эдуарда не пахло ни пылью, ни краской, когда он уходил утром. Он был одет в свою лучшую рубашку, от него веяло дорогим парфюмом, который она подарила ему на прошлый день рождения. Парфюмом, который он берег для «особых случаев». Видимо, встреча с психованным заказчиком и была таким случаем.
Что-то внутри, какой-то маленький, но настойчивый червячок сомнения, который она давила последние месяцы, вдруг поднял голову и посмотрел на нее холодными, змеиными глазками. Эти «задержки на работе» стали слишком частыми. Телефон, который раньше валялся где попало, теперь всегда был при нем, экраном вниз, и стоял на беззвучном режиме. Он похудел, стал тщательнее следить за собой, а в разговорах все чаще проскальзывала усталость и раздражение.
Марина посмотрела на свое отражение в темном стекле духовки. Сорок семь лет. Все еще красивая, статная женщина с густыми русыми волосами и теплыми карими глазами. Но в этих глазах поселилась тревога. Она подошла к окну. Снег падал на город крупными, ленивыми хлопьями. Где-то там, в этом заснеженном городе, ее муж сейчас врал ей. Она это чувствовала кожей.
Внезапное, почти безумное решение созрело в ее голове. Она больше не будет сидеть и ждать. Она должна знать правду, какой бы горькой та ни была.
Быстро накинув пальто и даже не сменив домашние тапочки на сапоги, она выбежала из подъезда. Куда идти? Она не знала. Ноги сами понесли ее к небольшому, уютному кафе «Прага» в центре города, где они с Эдиком когда-то любили сидеть. Это было иррационально, глупо, но какая-то неведомая сила тянула ее именно туда.
Заглянув в запотевшее окно, она замерла. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось так сильно, что, казалось, его стук слышен на всю улицу.
За столиком в углу сидел Эдик. А напротив него — молодая, холеная блондинка лет двадцати пяти, с хищной улыбкой и длинными, как у кошки, ногтями. Эдик держал ее руку в своей и что-то увлеченно рассказывал, глядя на нее влюбленными, телячьими глазами. Той самой влюбленностью, которую Марина не видела уже лет пятнадцать. Он смеялся, и от этого смеха, предназначенного не ей, у Марины потемнело в глазах.
Она не помнила, как толкнула тяжелую дубовую дверь. Как подошла к их столику, оставляя на дорогом ковре мокрые следы от тапочек. Она просто стояла и смотрела на них, а мир сузился до этого столика, до этих двух лиц.
— Эдик? — ее голос прозвучал хрипло и чуждо.
Он обернулся. На его лице промелькнул испуг, сменившийся досадой, а затем — холодной, злой решимостью. Он не вскочил, не начал оправдываться. Он лениво откинулся на спинку стула, оглядел Марину с ног до головы презрительным взглядом и процедил сквозь зубы:
— Марина? А ты что тут делаешь? Какими судьбами?
Блондинка окинула ее оценивающим, насмешливым взглядом, чуть приподняв идеально выщипанную бровь.
— Эдик, милый, кто это? Твоя… родственница из деревни?
Унижение ударило Марину под дых, вышибая воздух из легких. Но Эдуард не остановился. Он решил втоптать ее в грязь до конца.
— Что-то вроде того, — усмехнулся он. — Кристина, познакомься. Это Марина, моя жена. Она у нас женщина простая, домашняя. Любит борщи варить, за домом следить. Правда, Марин? Ты чего в таком виде? Прямо с кухни сбежала? У тебя мука на щеке. Иди домой, не позорься. Видишь, мы с человеком отдыхаем.
Он сказал это громко, с издевкой, так, чтобы слышали за соседними столиками. И люди действительно обернулись. Марина чувствовала на себе их любопытные, жалеющие взгляды. Она стояла посреди этого уютного кафе в своем старом пальто, в домашних тапочках, с мукой на щеке, а ее муж, с которым она прожила почти четверть века, публично отрекался от нее, выставлял ее посмешищем ради этой куклы с пустыми глазами.
— Эдик… как ты можешь? — прошептала она, чувствуя, как слезы обжигают глаза.
— А как ты можешь, Марин? — он повысил голос, входя в раж. — Врываться сюда, устраивать сцены! Ты посмотри на себя в зеркало! На кого ты похожа? Вечно уставшая, вечно недовольная. А Кристина — она праздник! Она умеет радоваться жизни! А ты что умеешь? Только пилить меня и требовать денег на свои дурацкие кастрюли!
Кристина самодовольно улыбнулась и положила свою ладонь поверх его руки.
— Эдуард, не нервничай. Женщине, видимо, нужно внимание. Может, ей денег дать на такси?
Марина смотрела на мужа, и в ее душе что-то оборвалось. Та тонкая ниточка любви и надежды, за которую она цеплялась все эти годы, лопнула с оглушительным треском. На ее месте образовалась ледяная, звенящая пустота. Она больше не чувствовала боли. Только холод. Холод и ярость.
Она развернулась и, не сказав больше ни слова, пошла к выходу. Спину она держала прямо, как королева, идущая на эшафот. Она слышала за спиной тихий смех Кристины и самодовольное покашливание Эдуарда.
Она шла по заснеженным улицам, не разбирая дороги. Слезы текли по щекам, смешиваясь с тающим снегом. Она пришла домой, в их пустую, холодную квартиру, пахнущую остывшей уткой и несбывшимися надеждами. Она посмотрела на накрытый стол, на два бокала, и с размаху смахнула все это на пол. Звон разбитого стекла прозвучал как выстрел, возвестивший о начале новой, страшной войны.
В тот вечер, когда Марина, раздавленная и опустошенная, сидела на кухне среди осколков посуды и своей разрушенной жизни, в дверь позвонили. Это был их сын, Артём. Двадцатидвухлетний, высокий, широкоплечий, копия отца в молодости, но с ее, материнскими, глазами. Он работал системным администратором в крупной компании и жил отдельно, но часто заезжал к родителям.
— Мам? Что случилось? — он замер на пороге, увидев погром и заплаканное лицо матери. — Где отец?
Марина не смогла сдержаться и разрыдалась, рассказывая все, не упуская ни одной унизительной подробности. Артём слушал молча, и его лицо каменело, а в глазах разгорался опасный огонь. Когда она закончила, он крепко обнял ее.
— Все, мама. Хватит. Ты больше не прольешь из-за него ни одной слезинки. Я обещаю.
На следующий день Эдуард явился домой. Он, видимо, решил, что Марина за ночь «остынет», поплачет и смирится. Он вошел в квартиру со своим ключом, самоуверенный и наглый.
— Ну что, истерика прошла? — бросил он с порога, снимая ботинки. — Я за вещами. Жить мы вместе, видимо, не сможем.
— Ты не просто не сможешь здесь жить, — раздался из комнаты спокойный, ледяной голос Артёма. — Ты отсюда улетишь.
Артём вышел в прихожую. Он был на голову выше отца и гораздо шире в плечах. Он молча подошел к Эдуарду, схватил его за воротник дорогой куртки и приподнял, как котенка.
— Ты… ты что себе позволяешь, щенок! — захрипел Эдуард, барахтаясь в сильных руках сына.
— Это ты что себе позволяешь, гнида? — прошипел Артём ему в лицо. — Ты думал, я позволю тебе унижать мою мать? Ты думал, она одна и за нее некому заступиться? Ты ошибся. Ты очень сильно ошибся.
С этими словами Артём развернул отца и с силой вытолкал его на лестничную клетку.
— Артём, не надо! — крикнула Марина из комнаты, но в ее голосе не было убежденности. Часть ее души ликовала.
— Надо, мама! Давно было надо! — крикнул Артём в ответ.
Он вышвырнул отца за дверь, а потом вернулся в квартиру. Молча, сцепив зубы, он начал собирать вещи Эдуарда. Дорогие рубашки, костюмы, его инструменты для ремонта, которые тот так ценил. Он сваливал все в большие мусорные мешки. Затем он подошел к стене, где висела гордость Эдуарда — дорогая, почти коллекционная электрогитара «Fender Stratocaster», на которую тот копил несколько лет. Эдуард любил говорить, что это его «отдушина» и «вложение в душу».
Артём снял гитару со стены.
— Сынок, гитару не трогай, — тихо сказала Марина. — Это его…
— Его? — перебил Артём, глядя на мать своими потемневшими глазами. — Мама, в этом доме больше нет ничего его.
Он распахнул дверь на балкон. Эдуард вышел на улицу, не веря в происходящее и что-то крича про полицию.
Артём вышел на балкон. Соседи из дома напротив уже прильнули к окнам, привлеченные шумом.
— Эй, папаша! Лови! — крикнул Артём.
И первый мешок с одеждой полетел вниз, с пятого этажа, приземлившись в грязный сугроб. За ним последовал второй. Потом ящик с инструментами, который с грохотом раскрылся при ударе, рассыпав по снегу дрели, молотки и отвертки.
Эдуард смотрел на это с открытым ртом, его лицо исказилось от ярости и бессилия.
— Ты пожалеешь, ублюдок! Я тебя засужу!
— Попробуй! — усмехнулся Артём. — А теперь — апофеоз!
Он поднял над головой гитару. Она сверкнула на зимнем солнце. Эдуард замер, его лицо побелело.
— Не смей! Тёма, не смей!
Но Артём уже размахнулся и с силой швырнул гитару вниз. Она летела несколько секунд, кувыркаясь в воздухе, а потом с оглушительным, жалобным треском разбилась об асфальт, превратившись в груду дерева и струн.
Артём вернулся в квартиру, закрыл балкон и подошел к матери.
— Все, мам. Он больше не вернется.
Марина смотрела на сына, и в ее душе смешивались ужас, гордость и огромное, всепоглощающее облегчение. Это был конец. Болезненный, уродливый, но все-таки конец.