Больница. Душный запах лекарств, скрип кроватей, тихий стон за стенкой. Я лежу и считаю трещины на потолке — вот эта похожа на реку, а вот эта на дракона. До выписки осталось три дня, но кажется, что годы. Наконец, разрешили выйти во двор.
Солнце слепит глаза после полумрака палаты. Сажусь на скамейку, закрываю лицо ладонями, вдыхаю воздух, пахнущий тополиным пухом и асфальтом. Рядом плюхается тётя Лена — санитарка из нашего отделения. Лицо у неё серое от усталости, руки в синяках от капельниц.
— Хоть на солнышке посижу, а то в тех стенах с ума сойти можно, — вздыхает она.
Я киваю. Вдалеке золотятся купола церкви, ветер шевелит листья, и на секунду кажется, что там, за этими стенами, другая жизнь — светлая, без боли.
— Красивая у нас церковь, — говорю просто так, чтобы не молчать.
Тётя Лена вдруг замирает, смотрит туда, будто видит что-то сквозь стены.
— Да… красивая, — отвечает она тихо. — А знаешь, она мне жизнь спасла.
Я поворачиваюсь к ней, ожидая обычной истории про веру и исцеление. Но её голос становится глухим, словно она боится, что кто-то услышит.
— У меня дочь, Яночка… Ей шесть лет. И однажды она сказала мне…
Она обрывает себя, сглатывает, будто слова застряли в горле.
— Она сказала: «Я не буду больше с ним играть».
Тень от дерева падает на её лицо, и я вижу, как дрожат её губы.
— С кем? — спрашиваю я, хотя уже чувствую — что-то не так.
— С дедом… — шепчет она. — Который приходил к ней.
Тишина. Даже птицы будто замолчали.
— Какой дед?
— Старенький… — её пальцы сжимают край скамейки. — Похожий на Деда Мороза. Только… без шубы.
Ветер резко качнул ветку, и тень на асфальте дёрнулась, как чья-то рука.
— Он взял мою ленточку… — продолжает тётя Лена, и голос у неё теперь как будто не её. — Залез на стул. Завязал петлю. И сказал Яне сделать то же самое…
Солнце вдруг кажется слишком ярким.
— А потом… он просто ждал.
Тётя Лена замолчала, её пальцы нервно теребили край халата. Я не решалась перебивать – в её глазах стоял настоящий ужас, тот, что не притворяется.
- Я тогда к маме побежала, - её голос дрогнул. - Думала, может, дед Лёня из соседней квартиры заходил... Но мама побледнела как мел: "Какой дед? Никто не приходил!"
Она сделала глоток воздуха, будто перед прыжком в ледяную воду.
- Яночка сидела в своей комнате и разговаривала с пустым углом. Смеялась. Потом вдруг кричала: "Не хочу! Не буду!" А наутро... наутро я нашла свою выпускную ленточку. Ту самую. Она висела на люстре. Аккуратная петля.
По её щеке скатилась слеза, но она смахнула её с такой яростью, будто это была не слеза, а паук.
- Мы побежали к отцу Михаилу. Он сразу нас принял, даже ночью. Выслушал, потом долго смотрел на Яну. А она... она вдруг замерла и прошептала: "Он здесь. За тобой стоит".
Мурашки побежали у меня по спине. Тётя Лена сжала мою руку так, что кости хрустнули.
- Батюшка осенил её крестом, и она закричала. Не плач, не испуг – настоящий вопль, будто её обожгли. Потом упала без чувств.
В больничном дворе вдруг стало тихо. Даже листья не шелестели.
- На следующий день он освятил квартиру. Шёл с кадилом по всем углам, а в детской... - её голос сорвался, - в детской кадило треснуло. Прямо в его руках.
Она замолчала, глядя куда-то сквозь меня.
- Через неделю Яна проснулась среди ночи. Разбудила меня: "Мама, он ушёл! Помахал рукой и ушёл!" А утром мы нашли ту ленточку... разрезанной на куски.
Тётя Лена вдруг встала.
- Мне на смену. Но запомни: дети видят то, что нам не дано. И не всякий "дедушка" приходит поиграть.
Она ушла, оставив меня на скамейке с одной мыслью: "А если за моей спиной тоже кто-то стоит... и я просто его не вижу?"
P.S. Всё это – реальная история, рассказанная мне в больнице. И да, после неё я купила себе нательный крест. Первый раз в жизни.