"В глубине души мы никогда не знаем, что же на самом деле произошло." Карл Густав Юнг
История из практики
Ко мне обратилась Анна, женщина сорока лет, которая никак не могла простить своего отца. История, которую она рассказывала, звучала ужасно: когда ей было семь лет, отец якобы ударил ее за разбитую вазу так сильно, что она упала и рассекла бровь о край стола.
"Я помню каждую деталь, — говорила она, как он кричал, как я плакала как кровь капала на белое платье. Эта травма разрушила мою жизнь".
Анна рассказывала эту историю с такими подробностями, что не верить ей было невозможно.
Но через несколько сеансов она упомянула, что у нее есть старший брат.
Я предложила пригласить его на семейную терапию. Брат согласился и рассказал совсем другую версию того дня.
"Аня упала сама, — говорил он, — мы играли в догонялки, она споткнулась о ковер. Папа даже не был в комнате, он готовил на кухне. А вазу вообще никто не разбивал".
Но, самое интересное: у Анны вообще не было шрама на брови.
Мы проверили семейные фотографии. На снимках, сделанных через неделю после того "страшного дня", Анна улыбалась в том самом белом платье, которое якобы было залито кровью, и на лице у нее не было никаких следов травмы.
Размышляя об этом...
Эта история идеально иллюстрирует одну из самых парадоксальных вещей в психологии: наши воспоминания могут быть абсолютно неточными, но при этом оказывать вполне реальное влияние на жизнь.
Анна искренне верила в свою версию событий, более того — она физически ощущала эту несуществующую травму.
Дело в том, что наш мозг — это не видеорегистратор, который точно записывает события
Это скорее творческий редактор, который постоянно переписывает наши воспоминания, подгоняя их под текущие эмоции, потребности и убеждения.
Анна выросла в семье, где отец был довольно строгим человеком. Не жестоким, но требовательным. В семь лет детская психика могла воспринимать его строгость как что-то угрожающее. Со временем это чувство опасности трансформировалось в конкретное ложное воспоминание.
Это кажется невероятным, но наш мозг может создать воспоминание о событии, которого никогда не было, и это воспоминание будет казаться более реальным, чем то, что происходило на самом деле.
Мы живем не в реальности, а в интерпретации реальности
Каждое событие проходит через фильтры нашего восприятия, эмоций, предыдущего опыта.
К тому времени, когда мы "понимаем", что произошло, от оригинального события остается только искаженная копия.
Это особенно актуально для детских воспоминаний. Семилетний ребенок воспринимает мир совсем не так, как взрослый. Для него строгий взгляд отца может казаться смертельной угрозой, а повышенный голос — актом насилия. Детская психика защищается, создавая объяснения, которые помогают справиться с непонятными эмоциями.
И, получается, что половина наших детских травм — это истории, которые мы сами себе рассказали, пытаясь объяснить свои чувства.
Но вот что интересно: неважно, произошло ли событие на самом деле или нет.
Если человек в него верит, оно влияет на его жизнь как будто реальное.
Анна всю жизнь боялась мужчин, избегала близких отношений, страдала от заниженной самооценки — и все из-за события, которого не было.
Это заставляет задуматься о природе истины.
Что важнее: объективная реальность или наше субъективное восприятие?
Для психики человека его собственная версия событий всегда важнее того, что "на самом деле" произошло.
Мы все живем в своих персональных реальностях, созданных нашими интерпретациями и воспоминаниями.
Когда Анна узнала правду о том дне, она сначала не поверила. "Не может быть, — говорила она, — я же помню!" Потом злилась на брата: "Он врет!" Потом обвиняла меня: "Вы подговорили его!"
Принять, что наша версия событий может быть неточной, — это удар по самоидентичности. Ведь мы и есть сумма наших воспоминаний.
Если они неточные, то кто мы тогда?
Классно, что человек может прожить полжизни, борясь с тенями прошлого, которые существуют только в его голове.
Но есть и хорошая новость: если мы можем создавать ложные травмирующие воспоминания, то можем и переписывать их.
Работа с Анной заняла достаточно длительное время, но в итоге она смогла отпустить обиду на отца и начать строить нормальные отношения с мужчинами.
Самое удивительное, что после терапии она начала вспоминать другие моменты из детства — как отец читал ей сказки, как учил кататься на велосипеде, как гордился ее успехами в школе. Эти воспоминания всегда были в ее памяти, но травматичная история их затмевала.
Подытожу, что терапия — это не только лечение, но и редактирование личной истории. Мы помогаем людям переписать свое прошлое в более здоровой версии.
Эта история показывает, насколько сложно устроена человеческая психика. Мы не можем доверять своим воспоминаниям, но и не можем без них жить. Мы создаем истории, чтобы объяснить свои чувства, а потом эти истории начинают управлять нашей жизнью.
Может быть, Юнг был прав. Мы действительно никогда не знаем, что произошло на самом деле.
Но, возможно, это и не так важно.
Важно то, какую историю мы выбираем рассказывать себе и насколько эта история помогает нам жить.
В конце концов, мы все — авторы собственных биографий. И у нас есть право редактировать свои тексты.