Годами я верила, что он "найдет себя", и работала на двух работах, чтобы прокормить его. Я терпела хамство, грязь в доме и его вечные требования. Но когда он довел до слез мою дочь, мое терпение лопнуло..
Нина закрыла за собой дверь квартиры и на секунду прислонилась лбом к холодному дерматину. Всего секунда. Передышка перед погружением в привычный вечерний ад.
За дверью, в своей комнате, сидела семнадцатилетняя Наденька, ее дочка, ее тихий светлячок. А в большой комнате, на диване, который они с покойным мужем покупали еще на серебряную свадьбу, лежал он - Олег.
Ее сын, двадцатипятилетний мужчина, давно перестал быть ее мальчиком и превратился в чужого, враждебного иждивенца.
Она сделала глубокий вдох, заставляя себя расправить уставшие плечи. В свои пятьдесят два она работала на двух работах - днем в бухгалтерии, а по вечерам убирала небольшой офис, - чтобы прокормить себя, дочку-студентку и вот этого… детину.
- Мам, ты пришла? - донесся тоненький голосок Нади из комнаты.
- Пришла, солнышко, пришла, - как можно бодрее отозвалась Нина, проходя на кухню.
Привычная картина: в раковине гора посуды после завтрака "сыночка", на столе крошки, пустая пачка из-под чипсов. А из зала уже доносился недовольный бас:
- Есть че? Я с обеда не жрал.
Нина молча поставила на плиту кастрюлю с супом, который сварила еще вчера, перед уходом в ночную смену. Она знала, что сейчас начнется. Это был ежедневный ритуал, от которого сводило желудок.
Олег появился в дверях кухни. Высокий, плечистый, но с какой-то рыхлой, нездоровой одутловатостью человека, который не знает ни физического труда, ни забот. Он заглянул в кастрюлю и скривился.
- Опять этот суп? Третий день его едим. Не могла мяса нормального купить?
- Олег, я зарплату получу только через неделю, - тихо ответила Нина, не глядя на него.
Она научилась этому трюку - не смотреть в глаза. Так было легче переносить его тяжелый, презрительный взгляд.
- А мне плевать! - он ударил кулаком по столу. - Ты мать или кто? Обязана кормить! Я, может, работу ищу, мне силы нужны!
"Ищешь работу", - горько усмехнулась про себя Нина. Пять лет он ее "искал". После того как его с треском выгнали из колледжа за прогулы, он прочно осел на ее шее.
Любые предложения - пойти грузчиком, курьером, хоть кем-нибудь - встречались с негодованием. "Я не для того рожден, чтобы мешки таскать! У меня потенциал!"
Этот "потенциал" заключался в том, чтобы сутками лежать на диване с телефоном, гонять на компьютере "танчики", орать на всю квартиру матом, когда проигрывал, и требовать денег на свои мелкие нужды.
Трос оборвался
Все изменилось в один вечер. Нина, как обычно, пришла с работы, измотанная до предела. Из комнаты Нади доносились приглушенные всхлипы. Сердце ухнуло куда-то вниз.
Она бросилась туда. Наденька сидела на кровати, обхватив руками колени. Рядом валялся ее старенький ноутбук, на котором она делала курсовые для своего медучилища. Экран был разбит.
- Что случилось, доченька? - прошептала Нина, опускаясь перед ней на колени.
- Это Олег… - сквозь слезы выдавила Надя. - Я попросила его сделать музыку потише, сказала, что мне заниматься надо… А он… Он сказал, что я тут никто, что это его квартира, и… схватил ноутбук и швырнул его об пол.
Внутри Нины что-то оборвалось. Не просто щелкнуло, а именно оборвалось, как старый, натянутый до предела трос.
Все эти годы она терпела. Она жалела его. Но сейчас, глядя на плачущую дочь и на разбитую технику - посягательство на будущее ее девочки - Нина поняла: жалость кончилась.
Ее просто не осталось. В душе выжгли всё дотла. На пепелище поднимался холодный, спокойный гнев.
Она медленно поднялась с колен, вытерла слезы с щеки дочери и сказала так тихо, что сама едва расслышала:
- Одевайся, дочка. Мы погуляем.
Олег, который с победным видом стоял в дверях, услышал ее.
- Куда это вы намылились? А ужин кто готовить будет?
Нина посмотрела на него. Впервые за много лет она посмотрела ему прямо в глаза, и он, кажется, даже немного съежился от ее взгляда.
- Ужин, Олег, ты сегодня будешь готовить себе сам. И завтра. И всегда.
Она взяла Надю за руку, и они вышли из квартиры, оставив его стоять в полном недоумении.
Ночные мысли на кухне
Они бесцельно брели по вечерним улицам. Надя уже успокоилась и только крепче сжимала мамину руку.
- Мамочка, не переживай, я что-нибудь придумаю, - шептала она. - Возьму в библиотеке, буду у подружек заниматься…
- Ничего ты не будешь придумывать, - твердо сказала Нина. - Я куплю тебе новый. Самый лучший.
Надя удивленно посмотрела на нее. Они жили от зарплаты до зарплаты, и такая покупка была для их бюджета катастрофой. Но Нина говорила так, будто это было уже решенным делом. В ее голосе появились нотки, которые дочь никогда раньше не слышала.
Всю ночь Нина не спала. Она сидела на кухне и смотрела в темное окно. Мысли, которые она годами гнала от себя, как страшный грех, теперь выстраивались в четкий и ясный план.
Она больше не была жертвой. Она была матерью, которая защищает своего детеныша. А враг спал за стенкой, в ее собственном доме.
В памяти всплыло лицо покойного мужа. Как же он обожал первенца, своего Олежку! Любое замечание Нины пресекал на корню: "Не трогай Олега, он у нас ранимый".
Она, уставшая после смены, пыталась возражать, говорила, что мальчику нужна дисциплина, мужская рука. Но муж только отмахивался: "Не лезь, я сам воспитаю". Вот и воспитал.
А потом его не стало, и этот "ранимый" мальчик, этот вечный "искатель себя" окончательно и бесповоротно сел ей на шею. Она сама, своей материнской жалостью, своей глупой надеждой, поливала этот ядовитый цветок, пока он не заполнил собой все пространство, вытесняя воздух.
Дорога в один конец
Утром, отправив Надю на учебу, Нина сделала то, на что не решалась никогда. Она позвонила на работу и сказала, что заболела. А сама поехала в районный центр социальной помощи. Ей было стыдно, неловко, она чувствовала себя предательницей, но образ плачущей дочери перевешивал всё.
Ее приняла женщина примерно ее возраста, с усталыми, но добрыми глазами. Звали ее Анна Викторовна. Нина, сбиваясь и краснея, начала рассказывать. Про то, как сын не работает, как требует денег, как скандалит.
Она старалась говорить сдержанно, но в какой-то момент плотину прорвало, и она разрыдалась, рассказывая про вчерашний случай с ноутбуком.
Анна Викторовна молча слушала, пододвинув ей стакан воды и пачку бумажных салфеток. Когда Нина замолчала, опустошенная, она спокойно спросила:
- Нина Петровна, квартира приватизирована?
- Да, - кивнула Нина. - Еще при муже. На меня и на него. Потом его доля по завещанию перешла мне.
- Дети в приватизации участвовали?
- Нет. Олег тогда был несовершеннолетний, но мы его не включали, муж настоял. Сказал, чтобы потом проще было. А Наденька еще не родилась.
Анна Викторовна на мгновение задумалась, а потом сказала слова, которые стали для Нины спасательным кругом:
- Значит, вы - единственный собственник. И по закону вы имеете полное право выселить вашего сына.
У Нины закружилась голова. Выселить? Собственного сына?
- Но… как? Куда же он пойдет? Он же пропадет!
- Нина Петровна, - мягко, но настойчиво сказала Анна Викторовна. - Ему двадцать пять лет. Он взрослый, дееспособный мужчина. Он не пропадет. Он, возможно, впервые в жизни начнет что-то делать.
- А вот ваша несовершеннолетняя дочь, чьи права он нарушает, может пострадать по-настоящему. Вы должны защитить ее. Я дам вам контакты бесплатного юриста. Просто сходите, проконсультируйтесь.
Нина вышла из центра с листком бумаги. Юрий Сергеевич, юрист. Молодой, серьезный мужчина в очках, подтвердил слова Анны Викторовны.
Да, шансы очень высоки. Процесс небыстрый, неприятный. Но реальный. Нужно собрать доказательства: свидетельские показания, вызов участкового. Будьте готовы к давлению.
Юрий Сергеевич предупредил, что суд может затянуться на несколько месяцев и Олег будет использовать любую лазейку, чтобы остаться. Нина кивнула. Она была готова. Эти месяцы - ничто по сравнению с годами ада, в котором она жила.
Война
И война началась. Олег быстро понял, что что-то изменилось. Мать перестала реагировать на его выпады. Она молча ставила перед ним тарелку, молча убирала. Деньги давать перестала совсем.
- На сигареты денег нет, - спокойно говорила она. - Я купила Наде новый ноутбук в кредит. Так что - денег нет.
Он бесновался. Кричал, что она променяла сына на железку. Однажды он дошел до того, что попытался выхватить у сестры сумку. В этот момент Нина вызвала полицию.
Приехал участковый, выслушал всех и провел с Олегом строгую беседу, забрав его в отделение на несколько часов. Этот официальный вызов стал еще одним документом в папке у Юрия Сергеевича.
Суд был похож на дурной сон. Олег пришел с адвокатом, который пытался представить Нину извергом. Он говорил о том, как "искал себя", как мать его "не понимала".
Но потом вызвали свидетелей. Пожилая соседка баба Валя рассказала о круглосуточной музыке и брани. Пришел участковый с рапортом. А потом слово дали Наде.
Она говорила тихо, но ее слышал весь зал. Она рассказывала не о себе, а о матери. О том, как та приходит в одиннадцать вечера со второй работы, как находит съеденным последний кусок сыра, оставленный ей, как видит мать, плачущую тайком на кухне.
Когда Надя закончила, в зале стояла тишина. Даже адвокат Олега как-то сник. А Нина смотрела на своего сына и не чувствовала ничего. Ни злости, ни жалости. Пустота.
Тишина
И вот настал тот самый день. Финал. Олег, получив на руки решение суда, собирал вещи. Он швырял их в сумку, перемежая действия руганью.
- Ты меня, крыса, из собственного дома выгоняешь? - взвизгнул он, заметив мать в дверях. Он схватил со стола тарелку и швырнул в нее.
Нина не увернулась. Тарелка ударилась о стену рядом с ее головой и со звоном разлетелась на мелкие осколки.
- Да, - спокойно и твердо сказала она. - Выгоняю. Иначе ты нас сожрешь. И меня, и сестру.
Он замер, ошарашенный. Собрал остатки вещей, бросил на прощание: "Чтоб вы сдохли тут!" - и хлопнул дверью.
Грохот шагов на лестнице. Хлопок двери подъезда. И потом… тишина.
Такая густая, плотная, какой в этой квартире не было лет пять. Нина прошла на кухню, взяла веник и совок и начала молча собирать осколки.
Из комнаты вышла Надя. Она подошла, обняла мать сзади.
- Мам? Все?
- Все, доченька. Все.
Они стояли так посреди кухни, и в этой оглушительной тишине Нина вдруг поняла, что она чувствует. Не злорадство. Не победу. Она чувствовала покой.
Забытое, почти стершееся из памяти ощущение дома. Места, где тебе безопасно. Где можно просто дышать.