Картина "Лёша из Лавры. Погребающий странных" (2025) рассказывает историю отца Алексия (Писанюка). Он жил монахом в Троице-Сергиевой Лавре и нес послушание, хороня бездомных и не опознанных людей. Им было сделано более тысячи захоронений. Хоронил по-христиански, с надгробием и отпеванием. Могилы рыл собственноручно. Отец Алексий остался в памяти людей святым человеком, и картина Джеммы Мнацян предпринимает попытку составить его портрет из обрывков воспоминаний.
Казалось бы, в фильме есть все, чему положено быть в хорошем документальном кино. Интересная история выдающегося человека, множество свидетельств и воспоминаний, отрывки из писем и интервью, поданные в причудливой манере с использованием анимации и закадрового голоса. Но все это почему-то не трогает.
Каждый герой фильма вспоминает об отце Алексии что-то своё. Кто-то, как он помог им по хозяйству, кто-то — как статен он был на службах, а кто-то и вовсе припомнил поездку на санях, закончившуюся омовением в ближайшем сугробе. Родственники отца Алексия, те, кто учился с ним вместе или работал, или нес послушание — у каждого нашлась своя история об этом необычном человеке.
Но ни из всех историй этих, ни из цитат самого отца Алексия не складывается его цельного образа. И в данном случае это выглядит скорее как недостаток картины, хотя история кино знает примеры, когда подобное делается намеренно, оказываясь приемом.
Кто такой гражданин Кейн и что значит "rosebud", слово, которое он произнес перед самой смертью? Никто не знает, и два часа, проведенные за просмотром фильма Орсона Уэллса, не дадут зрителю ответа на эти вопросы. Уэллс намеренно уводит нас от ответов.
И уводит очень красиво, потому что только о гражданине Кейне и идёт речь всю дорогу. Родственники, друзья, коллеги — бессчётное количество людей выдвигают свою версию, кто же он такой. Никто не знает этого наверняка. Во время просмотра зрителю все кажется, будто он вот-вот раскроет загадку Кейна, вот-вот поймает его, но герой раз за разом ускользает как сквозь пальцы песок.
"Чужая душа — потёмки", — говорит Павел Островский. Никто не знал, что было на душе у Лёши из Лавры. Почему он выбрал именно этот путь? Почему так беззаветно служил людям, практически отрекшись от себя и забыв об усталости? Почему отказывался принимать благодарности, а порой даже пытался казаться в глазах людей хуже, чем есть? Некоторые герои практически готовы были назвать его юродствующим, то есть тем, чьи резоны всегда зиждятся на тотальном, всеобъемлющем и всепрощающем "не-почему". Фильм не даёт прочувствовать этого на уровне формы.
Стоит отметить, что невозможность "подступиться" к отцу Алексию — это не недостаток картины. Недостатком является скорее то, что форма фильма не подчеркивает этой невозможности. Слушая различные монологи об отце Алексии на протяжении полутора часов, мы ни на йоту не приближаемся к нему, но это не выглядит приемом, как в случае с тем же "Кейном". Это выглядит скорее так, будто фильму недостает образности.
Хотя определенные попытки создать "лирического героя" предпринимаются. Это и первые кадры, метафорически раскрывающие судьбу Алексия, погребённого собственной безграничной добродетелью, и несколько эпизодов-вставок, сопровождающих повествование, быть может, даже слишком уютно обставленных для фильма о юродствующем.
Фильму недостает образного, философского осмысления святости как феномена. Не того, кто такой отец Алексий и почему он свят, не того, что у него на душе, но что значит быть божьим человеком, когда на дворе XXI век?
Мать Алексия слышит слова утешения. Ей говорят, что не стоит скорбеть о сыне. Что если Бог призвал Алексия, значит, он уже созрел для небесной жизни, значит, его помощь нужна там, а это повод для гордости, не для печали. Безутешная мать не может сдержать слез и спустя двадцать лет. Это не может не тронуть. Не могут не тронуть и речи всех тех, в чьих сердцах жива ещё память о Лёше из Лавры. Жаль, что образности фильма не удалось дотянуться до его материала. Фильм-эпитафия. Слишком лиричный для жития, слишком аскетичный для фильма-портрета.