Предыдущая часть:
Утром Марина отказалась от таблеток Петровского. Она была уверена, что Павел и Людмила Васильевна что-то задумали. Вечером история с молоком повторилась. Чтобы не вызвать подозрений, Марина притворилась растерянной, говоря бессвязно. Она заметила, как лицо Павла на миг озарилось облегчением, которого она раньше не замечала.
На следующий день, пока Павла не было дома, Марина обыскала квартиру. В спальне, под ночным столиком, где она впервые застала его с фонариком, она нашла крохотную коробочку. Это был миниатюрный микрофон.
— Они следят за мной, — прошептала она, её пальцы дрожали. — Звуки, которые я слышала… Это их работа? Они хотят, чтобы я думала, что схожу с ума?
Марина решила действовать. Она съездила к знакомому, Юрию, который увлекался радиоэлектроникой. Он не спрашивал, зачем ей нужны миниатюрные камеры, лишь показал, как ими пользоваться. Вернувшись домой, Марина незаметно установила их в гостиной и на кухне. Подслушанный разговор Павла с матерью и слова Виктора Андреевича на турбазе не давали покоя. На следующий день, пока она будет у нотариуса, Павел и Людмила Васильевна должны были что-то обсудить. Чтобы убедиться в своих подозрениях, Марина позвонила подруге Вере, с которой делилась своими тревогами ещё со школы.
— Вера, я не знаю, что делать, — сказала Марина, её голос дрожал, пока она стояла на балконе, подальше от микрофона, найденного под ночным столиком. — Павел что-то скрывает. Я слышала, как он говорил с матерью о каком-то плане. И молоко, которое он мне приносит, пахнет странно. Я боюсь, что они меня травят.
— Марин, ты серьёзно? — Вера нахмурилась, её голос был полон беспокойства. — Это слишком дико. Но если ты права, тебе нужны доказательства. Камеры, запись — что угодно. Только будь осторожна, хорошо?
— Я уже всё решила, — Марина сжала телефон, её пальцы задрожали. — Просто… мне страшно, Вера. Что, если я права?
— Если права, то разберёшься, — Вера помолчала, её тон стал твёрже. — Ты всегда была сильной. Действуй, но не рискуй зря.
Разговор с Верой придал Марине решимости. Она вспомнила бабушкин совет: «Доверяй, но проверяй». Теперь эти слова звучали как предупреждение.
— Я вам покажу, — пробормотала она, выливая очередную порцию молока на клумбу под балконом. Тот же сладковатый, почти искусственный запах ударил в нос, подтверждая её подозрения. — Что вы задумали, Паша?
Вернувшись в гостиную, Марина заметила, что Павел, принеся молоко, смотрел на неё внимательнее, чем обычно. Она притворилась, что пьёт, и заметила, как его лицо на миг расслабилось, словно он убедился в чём-то. Это укрепило её уверенность, что она на верном пути.
Утром Марина отправилась в нотариальную контору. В кабинете было душно, несмотря на холодный октябрьский день. Нотариус, пожилая женщина с усталым взглядом, зачитывала завещание, но Марина едва слушала. Её мысли были заняты камерами и тем, что она могла на них обнаружить. Бабушка оставила ей эту квартиру, где прошло её детство: просторные комнаты, высокие потолки, старый паркет, поскрипывающий под ногами. Подписывая бумаги, Марина чувствовала, как ответственность за эту память ложится на её плечи. Она стала единственной наследницей, но радости не было — только тревога.
— Всё в порядке? — спросила нотариус, заметив её рассеянность, её брови слегка приподнялись.
— Да, — Марина заставила себя улыбнуться, её пальцы невольно сжали ручку. — Просто день тяжёлый.
Выйдя на улицу, она вдохнула морозный воздух. Снег начал падать, первые снежинки кружились, оседая на её пальто. Марина подставила лицо, ловя их губами, как в детстве, когда бегала с бабушкой по двору, смеясь. Со стороны она могла показаться странной, но впервые за недели её разум был ясен. Три дня без молока и таблеток Петровского вернули ей силы. Пелена с глаз спала, и вдруг перед ней мелькнул образ Виктора Андреевича. Он не грозил пальцем, а приветливо махал рукой, словно подбадривая.
— Лучше бы ты ко мне пристал, — пробормотала Марина, её голос был полон раздражения. — Теперь самое интересное: ты — плод моего воображения или что-то ещё? Я видела, как Дима побледнел, когда я упомянула твоё имя. Он знал тебя. Но я о тебе раньше ничего не слышала. Если Павел с матерью меня чем-то поили, то галлюцинации строятся на том, что я знаю. Откуда ты взялся?
Она покачала головой, отгоняя мысли. Пока такси не приехало, Марина стояла под снегом, пытаясь собраться с духом. Ей вспомнилось, как Дима и Ксюша переглянулись на турбазе, когда она упомянула Виктора Андреевича. Их реакция была слишком живой, чтобы быть случайной. Может, они знали его как легенду турбазы? Или он и правда был отцом Павла, а тот скрывал это все пятнадцать лет их брака?
Дома никого не оказалось. Марина, не теряя времени, достала камеры: одну из-за вазы в гостиной, другую из-под кухонного шкафа. Подключив их к ноутбуку, она затаила дыхание. Запись из гостиной оказалась пустой — лишь тиканье часов и шум ветра за окном. Но кухонная камера запечатлела сцену, от которой у Марины перехватило дыхание.
Павел сидел за столом, обхватив голову руками, его плечи были напряжены. Людмила Васильевна стояла у плиты, её руки энергично двигались, словно она отчитывала сына. Её голос, резкий и холодный, раздавался из динамиков ноутбука.
— Времени мало, Павел, — говорила она, её тон был острым, как лезвие. — Ты слишком с ней возишься. Она недостойна тебя, никогда не была. Думаешь, я позволю ей всё испортить?
— Мама, она моя жена, — Павел поднял голову, его голос дрожал, но в нём чувствовалась решимость. — Мы пятнадцать лет вместе. Я не могу так с ней поступить. Может, всё прекратим?
— А о сыне своём ты подумал? — Людмила Васильевна резко повернулась, её глаза сверкнули гневом. — Или о своём отце? Ты знаешь, что с ним стало.
— Ты о нём вообще не думала, — Павел встал, его кулаки сжались, лицо побледнело. — Он был тебе родным, а ты свела его с ума, упекла в больницу. Я ездил к нему, мама. Лет семь назад. Он хотел извиниться, поговорить, но мы поссорились. А потом мне сказали, что он умер. Никому такого не пожелаю, а всё из-за тебя!
— Что? Когда ты ездил? — Людмила Васильевна замерла, её лицо побледнело, пальцы стиснули край плиты.
— Неважно, — Павел махнул рукой, его голос стал тише, почти сломленным. — Объясни, что тобой движет? Неужели в тебе нет ни капли человечности?
— Человечности? — рассмеялась она, её смех был холодным, почти злобным. — Это в тебе её нет. Тебе эта девка дороже сына? Тебе на него наплевать?
— Не наплевать, — Павел повысил голос, его глаза вспыхнули яростью. — Но не такой ценой. Да, я виноват, что изменил Марине. У меня сын от другой, но я не каялся вовремя, затянул. А ты с этой Ольгой сговорилась. Я люблю только Марину. Ольга — случайная женщина. Да, у нас ребёнок, но она мне не близка. Мама, это бесчеловечно — поить Марину твоим зельем. Она думает, что сходит с ума. Я вижу это в её глазах, и мне больно. Ты её ненавидишь, но запирать её в дурдом ради квартиры — подло.
— Много ты знаешь, — Людмила Васильевна подняла подбородок, её голос был полон уверенности, почти высокомерия. — Всё легко сделать, если человека убрать с глаз долой. У меня связи есть, те же, что помогли с твоим отцом. Медицинские эксперты, врачи — они сделают, как я скажу. Продолжай поить её молоком, чтобы она совсем разум потеряла. Петровский направит её в стационар на бессрочное лечение. Квартиру потом на себя оформишь, и за сына не придётся беспокоиться. Я знаю, что делаю. Так же я твоего отца всего лишила.
— Ты ужасна, — пробормотал Павел, его голос дрожал от отвращения, а руки бессильно опустились.
— Не забывай, сынок, ты соучастник, — Людмила Васильевна шагнула ближе, её глаза сузились, как у хищника. — Решишь меня сдать — утяну за собой. Понял?
Марина выключила запись, её руки дрожали так сильно, что ноутбук едва не соскользнул с колен. Она сидела, не в силах пошевелиться, её дыхание было прерывистым. Всё стало ясно: Павел и его мать задумали признать её недееспособной, чтобы завладеть бабушкиной квартирой. Но вопросы всё ещё оставались. Откуда взялся сын Павла? Почему он скрывал его? И как она узнала о Викторе Андреевиче, если он умер семь лет назад? Эти загадки не давали покоя.
Павел вошёл в кухню, его лицо было бледным, глаза покраснели. Он замер, увидев ноутбук, и понял, что она всё видела. Марина схватила кухонный нож со стола, её пальцы стиснули рукоять так, что побелели костяшки.
— Не подходи, — прошептала она, её голос дрожал от страха и гнева. — Ты понимаешь, что тебя посадят?
— Наплевать, — Павел рухнул на стул, его плечи задрожали, и он закрыл лицо руками. — Я рад, что ты всё узнала. Больше не придётся притворяться.
Марина застыла, всё ещё держа нож. Она не ожидала такого. Павел разрыдался, его плечи сотрясались, словно он сдерживал слёзы годами.
— Рассказывай, — приказала она, её голос был твёрдым, несмотря на бурю внутри. Она медленно опустилась на стул напротив, не выпуская нож.
— Ты всё слышала, — Павел поднял голову, его глаза были красными, голос хриплым. — Я преступник, Марина. Перед законом и перед тобой. Мать втянула меня в это ещё в юности, когда я был мальчишкой. Отец не уходил от нас. Она опаивала его какой-то дрянью, подкупила врачей, упекла в больницу. Он был нормальным, всё понимал. Я с ним говорил, но не смог помочь. Мне было стыдно за него, за его жизнь, за эту турбазу. Поэтому я тебе никогда о нём не рассказывал.
— Когда ты с ним говорил? — Марина нахмурилась, её пальцы крепче сжали нож, но голос остался ровным.
— Лет семь назад, — Павел махнул рукой, его взгляд упал на пол. — Неважно. Я изменил тебе пять лет назад. Случайная связь с Ольгой. Она забеременела, родила сына. Я рассказал матери. Она с Ольгой быстро сговорилась — в отличие от тебя, Ольга ей сразу понравилась. Когда твоя бабушка умерла, мать решила тебя извести. Знала, что квартира достанется тебе. План был простой: заставить тебя поверить, что ты сходишь с ума. Я ставил микрофоны, подмешивал лекарства в молоко, подкупил Петровского. Всё работало, как часы, но мама не учла одного.
— Чего? — Марина посмотрела на него, её голос был холодным, как зимний ветер.
— Я лучше сяду в тюрьму, чем позволю тебя загубить, — Павел поднял глаза, его взгляд был полон боли и раскаяния. — Я заметил, что ты перестала пить молоко, и понял, что ты что-то подозреваешь. Я не мог больше это делать. Я тебя люблю, Марина. Я натворил зла, но хочу искупить. Дам показания против матери. Прошу только одного: не трогай мальчика и Ольгу. Они не виноваты.
— Я и не собиралась, — нахмурилась Марина, её голос стал тише, но в нём чувствовалась сталь. — Ваша затея провалилась. Эту запись в суде не примут, но спасибо, что сознался. Не знаю, смогу ли простить, но нам надо пожить отдельно. Сделай так, чтобы твоя мать больше не появлялась в моей жизни. Если она напомнит о себе, я пущу запись в ход. А пока уходи. Мне нужно время.
— Хорошо, — Павел вздохнул, его плечи опустились, словно с них сняли тяжёлый груз. Он встал и медленно вышел из комнаты, его шаги гулко отдавались в коридоре.
Марина сидела за ночным столиком в спальне, смывая макияж. Прошёл месяц с тех пор, как она видела Павла. Её сердце разрывалось от тоски, но образ его виноватого лица, его попытка сопротивляться матери не давали ей покоя. Она вспоминала их молодость: как они гуляли по парку, как Павел дарил ей ромашки, собранные на обочине, как они мечтали о будущем. Теперь всё это казалось далёким, но не исчезло из её памяти.
— Что мне делать? — пробормотала она, глядя в зеркало, её голос был полон усталости. — Простить его я не могу. Хоть тресни!
— Прощение — высшая добродетель, — раздался за спиной низкий, басовитый голос. Марина вздрогнула, её взгляд метнулся к зеркалу. Отражение подёрнулось, и перед ней возникло лицо Виктора Андреевича, суровое, но с тёплым взглядом. — Мальчишка покаялся. Это уже чего-то стоит.
— Опять началось, — Марина побледнела, её пальцы стиснули край столика. — Неужели дело не в молоке? Я думала, это из-за лекарств.
— Ты не сошла с ума, девочка, — старик рассмеялся, его смех был глубоким, почти добродушным. — Есть вещи, которые логике не поддаются. Я, например. Не призрак, а сгусток энергии. Ты сама говорила про бабушку, что чувствуешь её присутствие. Вот и я так же. У некоторых людей мозг работает на особой частоте, ловит нас, ушедших. Ты это всегда умела, просто не знала. Лекарства открыли эту способность, усилили её. Ты справилась, нашла силы, и Павла простишь. Я на него зла не держу, но наказать надо за глупость. Пусть помучается. А как тест на беременность сделаешь, можешь прощать.
— Какой тест? — Марина замерла, её глаза расширились, дыхание сбилось.
— Обычный, — Виктор Андреевич улыбнулся, его глаза сверкнули теплом. — В аптеке купишь. Беги, ещё успеешь до закрытия.
Образ старика исчез. Марина долго вглядывалась в зеркало, но видела только своё отражение, бледное и растерянное.