Клубничка

...и даже устроена была публичная казнь грешницы. Правежь по-старинному. По таким же старинным неписаным законам нашей городской окраины.

Полусумасшедший свекор, мстя за сынка, истязал неверную сноху, застуканную при любовном свидании за дровяными сараями. Так и осталось загадкой — каким образом блаженненький, с вечно ребячьим личиком сынок его склонил к браку такую веселую бабенку? Или помог папаша?

Он бил ее, привязав руки к никелированной кровати. Бил страшным сыромятным ремнем, со свистом рассекавшим комнатный полумрак. Хлестал ее, голую, при распахнутых настежь — на погляд двору — оконных створках, и весь двор, столпившись у низенького окошка, наблюдал за расправой. Концерт на халяву — кто откажется?..

Старшее поколение подбадривало ката, входившего в раж. Старики покрякивали при особенно высоких взвизгах истязуемой, перемигивались со значением, подбрасывали приговорочки: «Так ее, так!.. Учи, пока молодая...» Но воспитательная часть затягивалась, урок становился тошнотворным. С женской стороны потянулись предупредительные сигналы:

— Ну будя, будя, однако... Ну поучил и будя... Охолонись!..

Они, женщины, первыми почуяли — вопли изменницы утрачивают первородную чистоту и полнозвучие. Их сменяет утробное мычание... уже лишь стоны доносятся из глубины комнаты... а ремень все свистит и свистит... а разъяренный «педагог» уже не имеет воли остановиться…

Видно было, как смертельно побелел его старый шрам, разрубивший наискось лысоватый, налившийся кровью череп, как вспотело перекошенное уже не яростью, а черной дурниной лицо. Коренастая фигура с пропотевшей майкой на волосатой груди работала сама по себе. Как машина, которую забыли выключить. Запахло преступлением.

Мы, пацаны, сбившись в кучку, смотрели на взрослых — они-то, они-то что? Первой не выдержала Нелька, дочка дворничихи,— тихонько заныла. Потом завыла, заревела в голос и ткнулась матери в живот.

И та очнулась:

— Люди, люди!.. Он же ее убивает!..

Точно прозрев, схватила за желтые патлы безмолвного муженька, выставленного на время правежа из дома. Тот притулился рядом, на камушке под окном. Молча плакал, закрыв личико рукавом пиджака, утирал бесшумные слезки.

— А ты, идол проклятый, чего рассопливился? Останови отца, он же ненормальный, контуженный он!.. Убивает ведь!

Толпа ожила, понеслись выкрики:

— Милицию вызывайте!..

— Какую милицию? «Скорую» надо!..

Кто-то побежал к телефону. Кто-то пытался выломить дверь. А несчастный муж, пробившись к окну, канючил:

— Папа, не бейте... Хватит, папа... Она больше не будет...

А потом в окровавленной простыне выносили тело с голыми, выбившимися из-под простыни ногами, вталкивали в карету «Скорой помощи».

А потом милиционеры уводили безумного свекра со связанными руками.

А потом — через час с небольшим — свекр-экзекутор вернулся и с победным видом, нацепив на выцветший китель орденские колодки, разгуливал по двору, охотно обсуждая происшедшее. Он явно гордился. И находил поддержку в отмякнувших соседях.

А потом, через пару неделек, молодуха вернулась из больницы. Сноровисто, со стыдливо опущенными глазами хлопотала по хозяйству, развешивала белье, выносила помои...

А еще через недельку, поглядывая на родимые окна, хохотала с молодыми мужиками на дворовой скамейке...

И что за наваждение? Любовь? А что это такое? Что за сласть, от которой и ремнем не отвадить?..

Тьма, липкая тьма обволакивала тайное тайных, и ничего нельзя было разобрать в этой тьме, пронизанной нервами. Обрывочные догадки роились в коллективном сознании. Родители жили упорядоченной жизнью, делиться с детьми было не принято. Добытые в одиночку полузнания тиражировались сообразно коллективной басне. И вырисовывался дебильный эрзац, карикатурный штамп свальных представлений об «этом»...

Мы вламывались в рисковый возраст — переваливали из седьмого в восьмой класс. Бывалых женщин, могущих научить всему, не было. На сверстниц до поры до времени не обращали внимания. А когда обратили... Боже мой! Что произошло за лето? Вчерашние замухрышки, визгливые щепочки, росточком ниже нас чуть не на голову, они стали… другими. Они непоправимо преобразились! Округлились формы. Настырные грудки тираняще попирали школьные блузки. Добела налившиеся икры не мелькали теперь игральными кеглями на переменках, а выписывали плавные, покачивающиеся фигуры при вальяжной ходьбе — парами, троечками, под локоток дружка с дружкой — вдоль кабинета завуча и директора!..

Мне всегда казалось, да и поныне не могу отделаться от странной фантазии о том, что их, вчерашних девочек, в эту пору обязательно куда-то увозят. Скорее всего, к морю. И там формируют «полуфабрикат», доводят до совершенства — выпекают на солнце. Шлифуют, обливают южной глазурью. И потом эти готовенькие, позванивающие от предстоящего счастья, блестящие глиняные игрушечки выставляют на главное торжище — жизнь. Во всяком случае, в эту пору они исчезают. Не видно их во дворах, в подъездах. И только ранней осенью, как слепящий взрыв, они возникают — преображенными, готовыми. Чужими!..

Теперь немыслимо было дернуть вчерашнюю малышку за косичку, обхватить в игре, хлопнуть по плечу, позвать в кино, прогулять урок, поболтать на бревнах за школой. Они отплывали, навсегда отплывали в неведомый нам (сразу притихнувшим, уменьшившимся даже в размерах) таинственный мир. А нас, теперь уже в сравнении с ними недоростков, сжигал зной. Мучительный разрыв между мечтой и реальностью, между жгучим, с недавних пор дичающим хотением и невозможностью его утолить. А они...

У них появились тайны! Вот что смущало и мучило.

Самых симпатичных и рослых вчерашних подружек теперь поджидали после уроков старшеклассники, а то и студенты. Девочки, небрежно важничая, не без затаенного торжества вручали избранным портфели. И портфели уплывали вместе с красавицами. В том мире царили какие-то высшие законы! Иначе откуда взяться ленивой спеси в утренних глазах? Загадке и тайне во всем облике, в рассеянных ответах у доски? Божественной безучастности ко всему на свете, в особенности — к нам?

Ходили слухи.

Бродили смутные, корежащие душу слухи о том, что некоторые из наших девочек не только гуляют со студентами, но забредают на взрослые вечеринки, а некоторые — даже целуются...

Бессонными ночами, корчась в постели, сгорая от стыда за себя, за них, за весь мир, представлял я невозможные и в то же время восхищавшие картины. Картины — чего? В том-то и дело, не отчетливо выписанные картины, а жгучее, тошнотно подслащенное месиво — соитие всего и вся. На поздний взгляд это можно обозначить единственным словом — неутоленность. И беспомощность...

Сказано ли где об этом периоде в жизни мальчишек, будущих мужей?

Не знаю. У каждого он свой. Неповторимый, но и схожий, конечно же схожий со всеми другими. Иначе зачем просиживали вечера в мучительном пережевывании этой, одной только этой темы?

Впрочем, у каждого своя история. История первой любви, первого стыда и освобождения от него. Была история и у меня.

Да, была и у меня тайная любовь — пионервожатая, комсомолочка Аллочка из десятого класса. В самом имени словно бы перекликался, перемигивался остроконечный образ алого пионерского галстука с более серьезным образом багряного комсомольского значка. А шумящий кумач первомайских знамен и полотнищ одухотворял волнующий карнавал — карнавал по имени Алла.

Красавица, комсомолка, спортсменка... Что еще сказать, кроме того, что влюблены в эту героиню «Кавказской пленницы» были все пацаны?

О глазах надо сказать.

Зеленовато-карие, затаенно-озорные и словно вечно удивленные, они говорили Божьему и пионерскому миру неукоснительное: «Воистину готов»! Всегда и везде.

...вот она стоит под школьным штандартом в беленькой прозрачной блузке, вся вытянутая в струнку, нацеленная в ослепительно разверстое грядущее...

...стоит и выкликает непостижимые для меня, непререкаемые в своей законченности уставные слова...

…а пионерский галстук — пышнее и алее наших «ошейников» — ложится заостренными кончиками на грудь и время от времени обнажает багряный комсомольский значок на восхолмии вздрагивающей от ритмизованных призывов груди...

Слов не понять. Да и моих тоже. Потому что не пойму сам. Я просто люблю ее. А она старше на целых три года! И пропасть вряд ли сократится осенью, когда пойду в восьмой, всего лишь восьмой класс. Но до осени далеко. Каникулы в разгаре, и день, о котором хочу рассказать, только-только занимается...

Не было ни имен, ни фамилий, ни наций. Они проявятся потом. А пока только клички. Хлесткие, обидные и не очень — всякие. Возникали стихийно, но преследовать могли долго, едва ли не всю жизнь. Чаще всего по букве имени, с учетом, конечно, поступков. Имя на «К»? Пожалуйста — Киря. Он теперь взрослый мужик, пить завязал, а все — Киря. Вот что значит похвастаться в детстве, как после ухода гостей допивал со взрослого стола вино, а потом дрыхнул сутки!

Имя на «Б» — Бен. Бренчишь на раздолбанной гитарешке блатной романс о трех аккордах:

Есть в Баварии маленький дом,

Он стоит на утесе крутом.

Ровно в полночь, в двенадцать часов,

Старый Бен открывает засов...

Мурлыкаешь целыми днями эту песенку? Замётано. Будь Беном. И возможно, надолго. Пока живы твои друзья, во всяком случае. Те, кто и дал эту кликуху.

Фамилия на «Ч»? Хорошо. Будут учтены воспоминания о речке Чилик, где прошли ранние годы. Жизнь сама, не без нашей, естественно, помощи, определила тебя — Чилик. И все. Ни имен, ни фамилий, ни наций.

Томил июнь. Золотые каникулы были в разгаре. О новом учебном годе думать не хотелось. Еще два с лишним месяца балдеть, изнывать от скуки...

Вообще ничего не хотелось. Успели накупаться в пруду, нажраться зелени, и сумасшедший июнь все жиже растапливал открепленные от обязанностей молодые мозги. Пустота была совершенная. Даже в футбол играть не хотелось, такая стояла жара.

Мы сидели на сваленном тополе у журчащего арыка, болтали ногами, прикидывали, чем бы заняться. Выходило опять — в парке самое то. Там и качели, и чертово колесо. И главная жемчужина — пруд. Вонючий, избульканный сотнями пацанов и девчонок, он дарил иллюзию свежести. Побултыхавшись полчасика в мутном бульоне, не хило плюхнуться на распаренный асфальт и ощутить судорожное блаженство, быстро просыхая. Не обращать ни малейшего внимания на шлепанье босых пяток возле уха...

Но этим занимались мы уже три недели, парк с заводными чудесами и гнилым озерцом надоел. Впрочем, не появись Чилик со свеженьким искушением, скорее всего, двинули бы по маршруту. Но теперь, когда Чилик стоял перед нами в полуспортивных синих трусах, в желтенькой маечке и расписывал земляные сокровища ученой тетки, отбывшей в командировку (а клубника на сказочном ранчо пропадает!), мы преисполнились важности. Убирать чужую клубнику?! Ну да, своих дел хватает!

И Чилик сдался.

Черт с вами, хоть наедимся. Не пропадать же ягоде!..

Дача была образцовая: недаром тетка — агроном. Ровненькие клубничные грядочки тянулись через сад между стриженых, странно низкорослых яблонек. Сад пальметный — объяснил Чилик. Это когда настоящие яблоки на игрушечных деревьях... Ловко! Лестниц не требуется, собирай прямо в корзину!

На одном конце участка — двухкомнатный домик, солнечная веранда, на другом — дощатый туалет с очком от унитаза. Хорошая дачка. Тут клинышек малины, там квадратик крыжовника, а по солнечной полосе — клубничные рядки. Кайф! Не то что запущенный Склявин сад, огородившийся от нашей трехэтажки колючим забором.

Домик со слепенькими окнами, чудом не снесенный при корчевке квартала, зимой слабо курился, выдавая присутствие жизни, теплившейся в согбенной, ворожейного облика старушке. А летом с трубой утопал в зелени. Сад требовал осторожности, гибкости рыси, ибо знаменитый костыль Склявы имел непостижимую особенность опускаться с размаху на хребты в самый сладкий момент. Старуха была хитра и безобразна. Не кричала, не призывала соседей. Подкрадывалась к воришкам и молча, без предупреждения, лупила обалденным своим костылищем. Словно мстила потомкам за разор, несомый их отцами, — инженерами, проектировщиками, бульдозеристами...

То ли дело эта дача! Правда, азартом не пахло. Все готовенькое, и все — можно! Это плохо укладывалось в миропорядок, в сложившийся образ сада, добычи. А где риск? А предварительный план набега? А заветная планочка в заборе, загодя расшатанная и наметившая лаз, приметный только тебе?..

Ничего подобного.

Вокруг стройные ряды сортовой клубники. Самая обольстительная, конечно же, «Комсомолка». Самая мясистая — «Бомба», дорогой, редкий сорт. Алый, сахарно сверкающий разломленной мякотью плод величиной с картофелину опрокидывал всякие представления о ягоде, выведенной из крохотной земляники. И росла «Бомба» не как дикая родственница, покрытая шершавым листом, опутанная травой, взблескивающая искоркой из укрытий. «Бомба» жила на широкую ногу. Вольготно, не таясь, красовалась на коричневой грядочке, прогретой солнцем. Она была хорошо прорежена, и каждая, как бы отдельно повисшая ягода, клонящаяся на прозрачной жилке к земле, так чудесно, пряно пахнущей, — каждая ягода, чуть отклоненная от сочного ствола, отлично просматривалась издали. Даже странно, что соседи не собрали в отсутствие хозяев...

А присутствие соседей было несомненным — гремели кастрюли, позвякивали стаканы, курился дымок от мангала. Незримые соседи готовились к пиру. Нас, вернее Чилика, признали сразу. Высмотрели в угловой перископ, в листвяное окошечко, промываемое ласковым ветровым потоком.

Вообще день был исключительно ласковый, нежный. Зной ровно струился над землей, не разобрать, где таится первопричина сладости, растекающейся по клеточкам. Не то клубника, разогретая солнцем, расточала аромат, не то солнце проступало из земли алыми каплями. Желтые осы, выписывающие прозрачные эллипсы над клубникой, деликатно уступали место — кушай, дорогой, мы отлетим, а ты кушай… Мы маленькие, нам хватит тысячной дольки...

Еще бы! Десяток «Бомб» — и сыт. А уж для ос и даже шмелей, черно-золотыми тяжеловозами налетавшими из угрюмых оврагов, опоясавших дачный массив, уж для них-то какой пир!..

Рядок мы быстренько обожрали. Но не оставлять же остальное! Впереди рдяными поплавками подрагивала самая заповедная, самая сладкая грядка. Сладость крылась уже в названии — «Комсомолка». И не только молодость, не только свежесть исходила от него, но что-то еще…

Алые клювики, нервно вздрагивающие от прикосновения, истаивающие на губах... Налито-выпуклые, с крохотными пупырышками по нежнейшему ареалу... Они сами просятся в рот, хочется еще, еще…

Я разомлел от сытости, солнца, а пальцы цепляли ягоду за ягодой, пока не кончился ряд. Мы растянулись на траве, разлеглись на прогретой солнцем лужайке. Чего еще желать в летний, напоенный светом и сладостью день? Так, помечтать кой-о-чем...

Не признаваясь друг другу, с некоторых пор мы стали испытывать тревогу. Ломота выворачивала тело, растягивала на пыточном станке, и тело росло не вместе с тайным, скрытым внутри, — медленнее, мучительнее. Девчонки, наши подружки, непоправимо отплывали — и отплыли! — в свой мир. Им было легче. Не похоже, что их мучили те же проблемы. Личностное у женщин созревает рядом с животным, они защищены осознанием себя. Во всяком случае, внешне.

Вот еще вчера была девочка, а сегодня... девушка. Почти сложившаяся женщина. И как же не думать про это? И не выплескивать фантазии в болтовне, хоть ею освобождаясь от муки, стыда?..

Лежали мы на травке, молчали... кто первый начнет? Самый циничный — Бен. От него и ждали затравки. Он еще в детстве нас предал. Мы тогда рассорились с дворовыми девчонками и поклялись друг другу, что не только дружить с ними не будем, но и не женимся никогда. А Бен предал. В разгар клятвенных заверений ошарашил:

— А я женюсь!

И на все укоры и позоры твердил:

— Женюсь, женюсь, женюсь!.. Вырасту и женюсь!

— И с позорницами дружить будешь?

— Дружить не буду... а потом все равно женюсь!..

Мы помнили: Бен — вероломный. Он и с девчонками из соседнего двора вечерами куда-то исчезал, а мы не спрашивали... Но об этом готовился разговор. Разговорчик такой.

Киря — молчун и темная штучка. От него всего можно ожидать, даже подвоха, но первый опасную темку не тронет.

Тронул Чилик.

— Слушай, чуваки... А правда, что когда это... ну, в общем, когда это...

— С девчонками, что ли? — подмигнул Бен.

— Ну да... Правда, что больно бывает... в первый раз?

Бен был в курсе:

— Вот фуфло! Больно девчонкам бывает, а тебе что?..

Бен подложил руки под голову, сладко потянулся и мечтательно завершил:

— А вообще-то — кайф полный!

Не выдержали мы с Кирей. Не до конца веря, но уже с невольным уважением вскинулись:

— А ты что, пробовал? Когда? С кем?

Бен почувствовал себя героем. И погнал:

— Так я и доложил!.. Было с кем… И еще будет!

— Расскажи, Бен, расскажи!..

— Расскажи им… Сами не маленькие, знать должны…

Но тут Чилик, почуяв неуверенность Бена, решил отыграться.

— А сколько ей лет?

— Лет?.. Лет тридцать, наверно... — Секунду посомневался и добавил непоправимое: — Она, вообще-то, честная была…

И тут уж мы грохнули все. Бен был повержен. Ноторжествовать не хотелось. И думать про это. Хотелось чего-то чистого, ясного... а где взять? Кругом грязь, пакостные россказни дворовых дылд. Девчонки нами не интересуются. А тайная любовь, Аллочка...

Честно признаться, она была вообще девушка, а не моя собственность, пусть даже мечтаемая. И не столько интересовало в ней то, что волшебно волнуется под комсомольскими доспехами, сколько иное: что же за существо эта активистка, не доступная никому из знакомых?.. Просто идеал?

Мы лежали на траве, лучи косо прохлестывали сквозь деревья, подкатывал вечер. Пора было собираться. На соседней даче уже распускалась пирушка. Разворачивала меха гармонь, лились наигрыши. И грянул куплет, перекрывший женские голоса:

В роще моей

Пел соловей,

Спать не давал он

Теще моей...

Второй голос подхватил:

Теща моя

Хуже соловья,

Спать не давала мне

Теща моя…

И — эх, эх, эх! — понеслась, покатилась пирушка.

Умеют же люди веселиться. А мы?

Пора было собираться...

Чилик для порядка набрал пластмассовое ведро — не «Комсомолки», не «Бомбы», а самой заурядной клубники, которая хороша с куста, а дома без сахара не очень-то и захочешь. «Мать варенье сварит», — утешил, как оправдал себя.

От дачи до большака — километра два по проселку. Мы не очень спешили и решили на полпути передохнуть в березовом колке.

На краю дорожки, у плавного спуска в рощицу, одиноко стоял рыжий пацан наших лет и методично, искоса посматривая в нашу сторону, сгибал-разгибал прут с веревочкой на конце. Похоже, мастерил силок для птиц. Поравнявшись с ним, мы заметили еще двух пацанов, ящерицами кравшихся к чаще.

— Птиц ловите? — спросил я рыжего.

— Не-е... — неопределенно промямлил тот и повернулся к дружкам. Тихонько свистнул. Те обернулись, замерли. Пошептались меж собой и вдруг замахали руками, прикладывая пальцы к губам — мол, айда к нам, но только тихо, тихо...

И мы все, как завороженные, залегли в траву рядом с пацанами.

— Вы что, птиц ловите? — шепотом опять спросил я. Спросил так, для наведения контакта. Длинноносый черный пацан метнул презрительный взгляд и процедил с насмешкой:

— Каких пти-иц?.. Там... — и указал рукой в тенистую глубь.

— Что там? — заелозили мы, пытаясь высмотреть это «там» в травянистом овражке.

— Да тише вы! — прицыкнул другой, как две капли воды похожий на первого. «Близнецы!» — почему-то испуганно отметил я про себя.— Какие, на фиг, птицы?.. Мужик с бабой там. Подползем поближе, увидим. Только тихо…

Приказной тон и загадочность происходящего сработали. Мы поползли. Перевалив овражек, залегли за травяной бугор.

— Во картина! — довольно захихикал командир.— Кино! Глядите бесплатно, где еще дадут? — и они с братцем тихонько поползли дальше, огибая рощицу, а мы, ошеломленные, замерли на бугорке.

Чуть внизу, метрах в пяти от нас, разворачивалась эта картина. Посреди поляны, сверкая великолепием никеля и черного лака, стоял трофейный мотоцикл с коляской. Он был изукрашен блестящими кокетками, подфарниками, зеркальцами на выгнутом руле, кожаными нашлепками, провисавшими с ободов, точно клеши щеголеватого матроса. Он сиял среди зелени и белизны стволов как иноземное чудо, приземлившееся в травяном кратере. Таких мотоциклов немного было в городе, они всегда привлекали внимание. Хотелось потрогать, погладить, походить вокруг, цокая языком. А как легко заводились, несмотря на свою, в общем-то, древность,— с первого раза!

Сейчас представилась возможность хорошенько рассмотреть этого «германца». Но куда там! Мотоцикл... это было не самое значительное из того, что происходило на полянке.

А происходило вот что — на полянке дюжий мужик раздевал женщину. Он даже не раздевал, а, нелепо приплясывая, срывал с нее ярко-красное платье. И что самое странное, женщина не противилась, как положено по законам жанра. Но и не помогала. Просто стояла, отвернув от мужика лицо, и позволяла себя обнажать. А другой, еще более дюжий мужик, голый по пояс, весь в темно-синих наколках, похаживал рядышком с бутылкой пива в руке и примеривался к сучку покрепче — сорвать крышку. Рядом с мотоциклом, на траве была расстелена клеенка: бутылки и закусь.

Мужик почему-то стаскивал платье вниз, но то не шло. Тогда, обреченно вздохнув, женщина воздела руки:

— Куда тянешь, глупый!.. Через верх сымай…

Мужик сообразил. Потянул вверх и довольно загоготал — поддавалось! Он стянул его с легким электрическим треском, скомкал в громадной жмене и закинул в кусты. На лету платье развернулось, жар-птицей опустилось на прутики березовой поросли, которые мягко качнулись и положили его на траву.

Разглядев на женщине нижнее белье, мужик взвыл:

— А-а, издеваисси, паскуда!.. Не знала, зачем едешь?..

Женщина прикрыла лицо ладонями, закачала головой. И вдруг, точно решившись на что-то гибельное, сняла комбинацию, под которой оставались два самых последних предмета, почему-то необходимые даже в зной...

А была она довольно красива, эта немолодая уже, лет сорока женщина с изможденным лицом, с глубокими, впалыми, последним отчаянием горящими глазами. В отличие от лица тело выглядело молодым, не потерявшим упругости. Казавшаяся в одежде щупленькой, гляделась теперь чуть ли не полноватой — большая грудь и широкие бедра восполнили и оттенили сухощавость лица, шеи.

Мужик довольно крякнул, когда удалось расцепить крючочки на бледно-желтом лифчике. Скинул на кусты и, как бы в поощрение, приласкал женщину. Он обнял ее сзади, потом, вдруг резко присев, ткнулся в пышную ягодицу небритой щекой. С идиотской улыбкой потерся, пошоркал как щеткой, заставив женщину сжаться и отпрянуть на шаг. Но тут же поймал, схватил за резинку и сдернул последнее, что еще оставалось на ней, — одиноко желтевшие на белом теле трусики. Он зашвырнул их, как и остальное, в кусты, а женщину повалил спиной на траву…

Другой мужик уже открыл бутылку. Сидел, прислонившись спиной к березе, потягивал пивко и деловито, с юморком комментировал:

— Да-а, Вась, давненько ты баб не таптывал... изголодался, поди, истомился... У кума-то не разжиться бабешкой было, а, Вась?.. Да ты не суетись, не на пожаре... Ослобони себя, отдохни, потом возьмешь по-настоящему... У нас, брат, за все плачено…

Нельзя было смотреть на это. Почему-то я знал — нельзя! Но и оторваться от зрелища — как?!. Словно кролик перед удавом, вытаращив зенки, я повис на бугорке и смотрел, смотрел, смотрел...

И это то, о чем столько говорено?! Столько предположений, фантастических догадок ходило про великое это!..

Пыльные вихри проносились в помутившейся голове, и я не сразу сообразил, что происходит. Бен ткнул меня кулаком в бок, испуганно шепнул: «Бежим!»

Чилик и Киря уже выбирались на дорогу, рыжего след простыл, а на полянке — параллельно увиденному — разворачивалась иная драма: один из долгоносиков подкрался к мотоциклу и, спрятавшись за него, сучковатой палкой подтаскивал к себе женскую сумочку, беспечно оставленную на краю клеенки.

Благополучно подгреб, сунул за пазуху и таким же незамеченным пополз обратно. Хрустнувший сучок вдруг всполошил его, точно подбросил от земли. И он, уже не скрываясь, раздирая ветви кустарника, кинулся сквозь чащобу…

Женщина сообразила первой:

— Держи, держи гаденыша! Сумочку украл, а там де-еньги!.. Деньги там!..

Она засучила ногами, силясь спихнуть тушу. А туша рычала, не хотела отрываться от сладимого. Но доперло. Взревев на всю округу, вскинул себя, заметался по поляне — потный, осатанелый.

— Иван!.. Иван!.. пала!.. Что ты со мной вытворяешь?.. Пасть порву, пала!..

Но Иван уже несся по следу. Сдернуло и меня — подкинуло и понесло. Я ринулся в сторону от Ивана, кружа через рощицу, догонять своих.

Те неслись в пышной проселочной пыли по направлению к большаку. Сзади, вослед нам, доносились женские вопли:

— Скорее, чего копаешься? Заводи мотоцикл!.. Деньги, деньги!..

Последним бежал Чилик. Он, перепуганный, все не мог осознать идиотизма ситуации и расстаться с проблемной теперь клубничкой. Верхние ягоды, просыпаясь на дорогу, шлепались в пыль, расползались в кровавые пятна, прокладывая следок для погони. Обходя его на вираже, я успел крикнуть: «Брось, дурак, попадемся!..» — и выскочил на большак. Киря и Бен уже стояли на трассе и, трясясь от страха, высматривали спасительную попутку. Но дорога в этот предвечерний час была пустынной. А вот со стороны рощицы уже отчетливо слышался треск мотоцикла. Мы глянули друг на друга и, не сговариваясь, понеслись по проселку дальше. Мыслей не было. Плана тоже. Местность пересечена балками, овражками, клиньями овса-самосева, но мы, как зайцы, неслись по прямой. До города километров двенадцать, путь незнакомый… на что надеялись?..

Широченный овраг перекрыл дорогу. Мы заметались. Овраг был глубок и в этом месте явно непроходим. Бен кинулся вдоль оврага к темневшим кустам, а я остался с Кирей, который сильно задыхался. От страха, от бега, от невероятности происходящего. Заполошно вращая глазами, твердил, обращаясь ко мне, к оврагу, к миру:

—Чо делать?.. чо делать? чо делать?..

Он впился мне в плечо окостеневшими пальцами с такой силой, что вспыхнувшая боль на миг отрезвила. Я огляделся и вдруг рассмотрел темневшее неподалеку под берегом что-то похожее на пещеру. Мы подбежали к ней и почти облегченно вздохнули — это и впрямь была пещерка! Она таилась в глиноземе крутого склона, занавешенная ползучей травой. Мы поочередно втиснулись в нее и, слегка отдышавшись, стали прислушиваться.

Треск мотоцикла, доносившийся со стороны большака, нарастал, и уже через минуту мы услышали приближающийся топот и страшный рев вослед. Топот был не настолько грузный, чтоб принадлежать дюжему мужику, скорее всего это был Чилик или Бен.

Вот уже топот пронесся над нами, и я даже расслышал сквозь шумное задыхание бегущего что-то вроде жалобного подвывания: «А-а-а-а-а…». Я крепче вжался в пещерку и притянул к себе Кирю. А он, подавленный приближающимся ревом, предательски взвизгнул и кубарем выкатился из нашей дыры вниз по короткому скату и побежал вслед за Беном. Укрытие наше было рассекречено, ничего не оставалось, как только ринуться следом.

Мы из последних сил неслись по овражистой местности неизвестно куда — впереди Бен, за ним Киря и самым последним я. Шансов уйти не оставалось.

И вдруг меня словно током прошибло: да чего ж мы-то бежим? Мы-то здесь при чем? Пацаны решили грабануть компанию, вот и грабанули. А мы — я только теперь это понял — понадобились для отвода глаз. И они не ошиблись, погоня пошла за нами. Но зачем нам-то бежать? Надо остановиться, объяснить. Тем более, что бежать, похоже, некуда...

И я остановился.

Я остановился и, собрав остатки воли, задыхаясь, развернулся навстречу несшемуся на меня полуголому, в одних штанах, мужику. И пошел. Пошел прямо на него. Меж нами оставалось метров тридцать, и я заметил, что он, изумившийся такому обороту дела, сбавил скорость. Я шел ему навстречу, ничего не соображая, не заготовив объяснений. Шел безнадежно, на подкашивающихся от напряжения и ужаса ногах, которые не сгибались в коленках, — чужие, свинцово-ватные чурки...

А он приближался, дыша со свистом прокуренных легких, — мощный, атлетически сложенный, загорелый, как дьявол, сорокалетний мужик...

— У-у-у, сучара!.. — было последнее, что я услышал перед ударом с налета. И ничего не успел сказать, не стал даже уворачиваться — все было бессмысленно. Кулачище с размаху врезался в лицо. Сколько метров я пролетел — три? пять?.. Удивительно, но, словно не ощутив удара, я тут же встал. И еще один удар — чуть послабее. И я снова встал. Мужик, удовлетворенный раундом, немного расслабясь, схватил за шиворот, прохрипел в лицо:

— Где деньги, падла?

И тут ко мне вернулся дар речи. Я скороговоркой начал выкладывать свои позорные козыри:

— Вы же видели, я не виноват... Я же не бежал, я сам пошел... Это не мы, это деревенские... Мы думали, они птиц ловят, а они…

— Что?.. Какие еще деревенские?.. Так вы не из одного шалмана?.. — Крепкорылое с выпирающими скулами лицо на секунду замерло. Какие-то шары заворочались в черепе — мужик соображал.

— Тэ-эк… — глубокомысленно протянул он,— а ну идем!.. Быстро!..— и, стиснув запястье чудовищной лапой, поволок к мотоциклу.

Только теперь я почувствовал свинцовую тяжесть в скуле. Не боль, а именно тупую свинцовую тяжесть. И — пошатывание в голове. Но резко сжатая, вывернутая рука отозвалась больней. Я взвыл и с неожиданным чувством правоты, точнее правомочности маленького бунта, закричал:

— Отпустите руку, я никуда не убегу! Пойдем куда надо, только я сам, сам!..

Любовник Вася, а это был он, обернулся. Остановился, прищурясь, оценивающе оглядел с ног до головы, медленно сплюнул в пыль и, не отводя глаз, отпустил запястье.

Предупредил только:

— Ну гляди мне… ты теперь на волоске. Фокус выкинешь — кранты…

И мы пошли по пыльной проселочной дороге — недавний герой-любовник, не успевший надеть даже майку, и я, растрепанный, извалянный в пыли тощий пацан, попавший под его безраздельную власть.

Солнце низко висело над землей. Уже не лучи, а темно-красные брусья тяжко ложились на мягко повитую пылью дорожку. И такая тишина воцарилась в мире, будто не было в округе ни поселка, ни дач, раскинувшихся окрест, ни большака с редкими рейсовыми автобусами. Лишь кузнечики пронзительно потрескивали в сухом ковыле по обочинам да мерно бившие пыль шаги отпечатывались в тишине. Впереди, охваченный поздним солнцем, стоял черный мотоцикл, перегородивший собою проселок. И восседал на нем еще более мощный, чем Вася, мужик в серой рубахе с закатанными рукавами. Он сидел, погрузив одну ногу в коляску, вторую втащив на седло, и, упершись подбородком в колено, молча следил за нашим приближением.

Я встал перед ним, глядя в лицо, и он медленно, как бы раздумывая, отвел руку для удара. Отвел, покачал на уровне плеча по-кошачьи расслабленной лапой и вместо удара потянулся двумя когтисто загнутыми пальцами к подбородку.

— Не надо, Иван, — равнодушно кинул ему «мой» Вася, — я этого уже приласкал… Да он сам мне дался, встречь пошел… А главное — не тех мы словили. Он щас нам поведает... он щас все-о нам поведает... Ну, валяй, сучонок, что на деревенских катил?..

И только я приготовился к ответу, как что-то пискнуло, мыкнуло в недрах мотоцикла. Из-под пыльной рогожи, накрывшей коляску, из-под ноги громилы стало выпрастываться кошмарное нечто, оказавшееся в итоге живым, но избитым в кровь, бледным, как смерть, Чиликом. Вначале показалась его голова с вытаращенными глазами, с разбитой губой. Затем худые плечи в грязной маечке стали протискиваться в узкое пространство меж боковиной коляски и могучим столпом волосатой ноги, поневоле задирая закатанную штанину верзилы.

— Ку-уда, змееныш!.. Сказано было — нишкни, мертвый уже! — прикрикнул на него Иван и заломил Чилику такой щелбан с оттяжкой, что отдалось и загудело даже в моей изрядно поврежденной голове. Такая увесистая лапа, такие толстенные были пальцы у долбила, такой силы щелчок, что головенка Чилика, казалось, расколется сейчас, как орех, на две половины, и он умрет на глазах!.. Но, видать, это была не первая проба, потому что Чилик, схватившись за голову руками, лишь заплакал и умоляюще запричитал:

— Не бейте, ну не бейте меня, дядя! Мы же не виноваты, пусть он подтвердит… Только не бейте больше, я же могу умереть…

— А ты что, еще сомневаешься? Уж ты-то точно умрешь. С ним, — Иван ткнул в меня пальцем, — мы еще подумаем, коли сам сдался, а тебя по земле размажем, ежели деньги не укажешь... У-у, мокрицы, у воров воровать надумали!.. Чего прятался? Чего прятался, говорю, овечка невинная?.. Ну, говна кусок, где сумка? Куда заныкал?.. — и он вновь страшно прищелкнул Чилика, вколотив в глубь коляски. И опять загудело у меня в голове. Надо было что-то срочно предпринимать: они ведь и вправду могут нас прикончить, а потом замуровать в овражке. И я, как имеющий здесь хоть какое-то право голоса, крикнул:

— Не трогайте, не бейте его! Я покажу вам все, может, еще догоним тех пацанов! Они не наши, мы их впервые в жизни видели… Мы сюда, на дачу, за клубникой приехали…

— За клубни-икой... — с ледяной насмешливостью протянул Иван, — за клубникой они приехали... За клубникой приехали, а попали в малину!.. Ай-яй-яй, чему вас в школе учителя учат? За людьми подглядывать, чужие кошельки таскать? Ай-яй-яй, нехорошо... ныряй в коляску, падла!.. А ты, Вась, сзади сидишь, пригляди...

И вновь затолкали Чилика на дно коляски, накрыли рогожкой. А меня впихнули на сиденье и заставили ногами припереть друга. Мотоцикл взревел, и мы понеслись к той самой роще, откуда недавно и выползли. Но где искать пацанов? Что будет, если не найдем?..

Я лихорадочно перебирал варианты, но все они никуда не годились. От этих гадов не вырваться. Сопротивляться — смехотворно, учитывая разницу весовых категорий. Оставалось облегчить участь Чилика, ворочавшегося на дне. Он трепыхался в моих ногах, задыхаясь в пыльной глубине раскаленной коляски, сложенный напополам, как овечка, которую везут на базар. Еще и я добавлял мучений.

Я незаметно разводил ноги, подтягивал к животу и наконец нашел оптимальный вариант — Чилик перестал ворохаться и прекратил поскуливания. Что еще оставалось? Надеяться на чудо… Только на него.

И чудо было явлено.

Оно явилось, точнее выдралось, из той же рощицы в виде распатланной женщины в ярко-красном платье. Она бежала к нам навстречу, прижимая к груди драгоценную сумочку, и, подбежав, облегченно плюхнулась широкой задницей в коляску.

И тут же завизжала, вылетев обратно на дорогу,— это заорал под ней и без того задавленный Чилик.

Женщина была напугана и счастлива. Глуповатая улыбка блуждала на желтоватых обескровленных губах, на измученном миловидном лице. Во всем ее облике крылось что-то несчастное, горькое, со следами неудач. И в то же время сохранил он дивную, недоуменную доверчивость. Вопреки гримасам судьбы.

Вот и сейчас она стояла, меняя дурашную полуулыбку на всепобеждающую бабью жалость.

— Боже мой, кто это?.. Вы же не тех поймали!.. Там наши, деревенские… Одного я признала…

Женщина оказалась сообразительней кавалеров: пошла по верному следу и в кустах отыскала свою сумочку. Долгоносики, видать, поняли, что их накроют, и, слава тебе господи, бросили добычу.

Это было нашим спасением!.. Но ликовал я рано.

— Деньги пересчитала? Все на месте? — угрюмо спросил «мой» Вася.

— Все здесь, четыре сотни... Да что же вы так детишек излупцевали, изверги? — Придя в себя, она уже прихорашивалась, встряхивала рукой свалявшиеся кудряшки, оправляла платье. Из сумочки торчали бретельки от лифчика, белели кружева нижнего белья, второпях затолканного туда же...

— Ну, ты, — перебил ее грозный Иван, — свое не отработала, а рассуждать лезешь… Ах, она у нас добренькая, она у нас хорошая, не то что некоторые дяди…. Мокрохвостка дешевая! Тебя тут нет, поняла? И слова никто не давал. Как-нибудь сами рассудим — по-нашему…

Женщина замолчала, а поскучневший Иван как-то очень уж пристально, тяжелым взглядом принялся рассматривать нас с Чиликом. Нехорошо усмехнувшись, сказал мне:

— Ты вот что, герой... считай, что правильный пионерский поступок я оценил... ты мне больше не нужен. Он ведь нам больше не нужен, Вась, я правильно понимаю?

— Правильно, Ваня, правильно,— поддержал его «мой», — ступай себе… веночек дружку закажи, в участочек постучись…

— Ну ты, Вась, зве-ерь! — восхищенно протянул Иван.— Однако убивать уж совсем до смерти сейчас не станем... аккуратненько за ножки возьмем и на плотненькую землицу опустим. Разок опустим, другой опустим... а ливер сам опустится. Зачем мокрушничать понапрасну? Поживет маленько, прочувствует от души, как оно — у воров воровать, кайф людям ломать...

Задушевный свой монолог он произнес глядя Чилику прямо в его обезумевшие, ничего не соображающие глаза. И зачем дурак связался с ведерком, с никчемной клубникой? На кой дьявол убегать и прятаться невиноватому? — терзался я. А сам все равно чувствовал, как подленько, как сладенько подкатывает к сердцу тепло, какое облегчение разливается по всему телу. Я это отчетливо в себе чувствовал. И ненавидел.

— А ну, пошел! — встряхнул меня Иван и ногой выковырнул из коляски. Добавил вослед: — А насчет участка — забудь. Пошутили. Никакая милиция не найдет. На гастролях мы, понял? И мотоцикл напрокат. Пес не ведает, где через час будем... Ну, вали отсюдова, вали…

Но просто так уйти я не мог. Стоял у мотоцикла, глядел в умоляющие, обведенные чернотой глаза Чилика и не мог помочь. Ничем. Кроме того, чтобы до конца разделить его участь.

Женщина стояла рядом со мной и, прикрыв трясущейся ладошкой рот, переводила взгляд с одного кавалера на другого. Приговором Ивана, старшого здесь, она была лишена даже совещательного голоса и не могла помочь тоже. А помочь хотела, я это чувствовал.

Не выдержав моей строптивости, Иван схватил меня за ворот, подтащил к себе.

— Ты что, гаденыш, русского языка не понимаешь? — прохрипел в лицо. — Ты здесь не нужен, ясно? А ну!.. — И развернув, наддал ногой в спину. Я упал и от бессилия чуть не заплакал… За что?

Медленно, спешить уже некуда, я поднялся. Встал на ноги и, отряхивая пыль, проследил за удалявшимся мотоциклом. В коляске сидела женщина, по-матерински прижав Чилика к груди. И шевельнулась надежда: может быть, обойдется, не сотворят того, что так страшно наобещали? Ведь все равно прояснилось, нет перед ними нашей вины.

Когда уже вечером я прибыл во двор, из беседки выскочили Бен и Киря. Они ушли оврагами и уже час томились дома, дожидаясь нас с Чиликом. Теперь мы затосковали вместе. Что делать? Кому рассказать? Мысль о милиции не выходила из головы. И Киря уже собрался звонить старшему брату, лейтенанту милиции, как вдруг в проеме двора показался он сам — наш вполне живой Чилик.

Оказывается, его отпустили в рощице, куда воры приехали довершать неоконченное. Пиршественный стол был нетронут. И вероятно вид его и полураздетой женщины смягчил сердца. Чилик стал им неинтересным, лишним. Может, он и приврал, что его лишь угостили напоследок знаменитым щелбаном и пинком, но то, что не «опустили ливер», — этому можно было поверить: человек с отбитым нутром не стал бы так радостно улыбаться.

Особенную, прямо сумасшедшую радость вызвало то пустячное обстоятельство, что моя самая лучшая во дворе лавсановая рубашка разорвана по боковому шву от ворота до самых шорт! Это обнаружилось только теперь, и мы счастливо хохотали. Ладно, по этому поводу дома можно что-нибудь наврать, распоротый шов — тоже дело поправимое. Синяки объяснить посложнее. Но и с этим вывернемся, не впервой. Главное, что все обошлось. Главное, отмыть пятно, пропитавшее воротник,— не то кровь, не то раздавленная клубничка...

Автор: Вячеслав Киктенко

Журнал "Бельские просторы" приглашает посетить наш сайт, где Вы найдете много интересного и нового, а также хорошо забытого старого!