Она просыпалась каждое утро ещё до рассвета, когда стеклянный холод только начинал подкрадываться к окнам, и с первым вдохом ощущала странную беспокойную пустоту, словно в груди зияла дырка, выкованная из тревоги и одиночества. В этом раннем часу воздух казался слишком плотным и влажным, проникающим под кожу — тело будто бы вовсе не отдыхало во сне, а только запутывалось в цепкой паутине нескончаемых мыслей. Её руки, чуть дрожащие, обнимали тяжёлую чашку — она всматривалась в клубы пара, стараясь уловить хоть крупицу ускользающего тепла. Иногда казалось, что с каждым приглушённым глотком чай вытягивает тревогу наружу, но тут же возвращается чувство, будто вся она состоит из серых теней и нескончаемой усталости.
Работа для неё стала приютом, но и ядом. Она ощущала, как внутренняя тревожность подстёгивала каждое движение: пока перебирает бумаги, расставляет задачи на день, в затылке тянется невидимая нить страха — вдруг не справится, вдруг всё обрушится, если расслабиться хоть на минуту? Сердце било дробно и тяжело, будто каждая ошибка будет стоить ей безопасности, которую она так пыталась построить из циферок и достижений. Иногда от усталости перед глазами проплывали темные пятна, а мысли превращались в вязкую кашу — и всё же она подгоняла себя идти дальше, ведь за остановкой непременно последует обвал.
В своём доме она чувствовала себя одновременно хозяйкой и пленницей: каждый предмет напоминал о попытке удержать контроль — ровно разложенные полотенца, отсутствие лишних вещей. Но эта идеальная чистота была гладкой коркой над внутренней пустотой. Временами она ловила аромат собственного одиночества — он был прохладным, почти стерильным, как полы после мытья. Когда садилась в кресло, её укутывала не только жёсткость пледа, но и укоренившееся ощущение, что не имеет права позволить себе слабость, радость, беспечность.
Каждая мысль о возможной жизни вне плана вызывала острый приступ тревоги: сердце замирало — будто за пределами рабочих задач её ждёт только опасность и размытый страх провала. В моменты, когда она слышала чей-то смех или замечала в окне тёплый свет чужого дома, внутри поднималась болезненная зависть, грустное ощущение, что мимо проходит что-то невосполнимое. Она ругала себя за эти чувства, вновь пряталась за делами, за осторожными ритуалами порядка и контроля.
Иногда, уже ночью, лёжа в темноте на идеально заправленной кровати, она ловила собственный взгляд в матовом отражении шкафа. Её глаза были усталыми, тусклыми, как потухшие фонари, и где-то в их глубине жила невыносимая тоска по чему-то необъяснимо тёплому, почти забытому. Она перебирала в памяти моменты юности — как быстро бежала по мокрому асфальту, как когда-то могла распахнуть окно и вдыхать дождь, не думая о завтрашнем дне. Теперь эти воспоминания отзывались болью и досадой: она не умела быть "здесь и сейчас", вся жизнь её сморщивалась в комок просроченных желаний.
Последние её дни растворились в одинаковых ритмах: отчёт — кофе — тишина — задача — и снова тишина, уже звенящая, тягучая, затягивающая. Перед самой смертью даже страх исчез, уступив место странной, холодной апатии — без сожаления, без надежды, будто всё уже решено заранее. Она уходила из жизни, не ощущая ни укола боли, ни облегчения — была только тягучая пустота, как будто она медленно растворялась в воздухе, становилась невидимой для самой себя.
А после кого-то вдруг накроет осенний ветер или одиночество неподъёмного утра, и может показаться, что это её несказанная, недопрожитая жизнь едва ощутимо касается плеча, оставляя за собой вопрос: почему же так страшно быть живой, когда ищешь только безопасности? Почему так легко променять дыхание на порядок, а свет в душе — на сёстры тревоги?