— Лариса, дочка, ты же понимаешь, что это последняя надежда? — голос матери дрожал, когда она перехватила дочь у подъезда.
Светлана Михайловна ждала уже полчаса, нервно поправляя потертую сумочку. Пять лет молчания, и вот теперь — просьба о помощи. Точнее, требование.
— Мама, я же сказала по телефону — нет денег на лечение Геннадия Петровича, — Лариса даже не замедлила шаг.
— Как нет? Ты же хорошо зарабатываешь, салон твой процветает! А тут человек умирает, понимаешь?
Лариса резко остановилась. В горле встал комок — не от жалости, а от злости. Какое право имеет эта женщина говорить о смерти после того, как позволила уничтожать детство собственной дочери?
— Человек умирает, говоришь? — она повернулась к матери. — А когда я в четырнадцать лет в школу в драных кроссовках ходила, пока твой драгоценный Гена новые ботинки Артему покупал, тогда что происходило?
— Ларочка, ну зачем ворошить старое? Время лечит, забудь уже!
— Время лечит, — передразнила Лариса. — А помнишь, как он говорил: "Наташа, я в чужого ребенка вкладываться не собираюсь"? Помнишь, как ты молчала, когда меня на балкон спать отправляли?
Светлана отвела взгляд. Конечно помнила. Но тогда казалось — лучше так, чем снова одной с ребенком остаться.
— Геннадий был справедливым человеком, — слабо возразила она. — Он своих детей не обделял, но и тебя не выгонял.
— Справедливым? — Лариса хмыкнула. — Знаешь, что справедливо? Это когда Егор вчера сам предложил помочь с уборкой, хотя у него контрольная завтра. Это когда он Милану сказкой на ночь успокаивает, хотя она ему не родная сестра.
В глазах Светланы мелькнуло непонимание. Какое отношение имеет пасынок Ларисы к их разговору?
— Ты не понимаешь, мам, — продолжала Лариса. — Я замуж за вдовца вышла. У Димы сын от первого брака был — десять лет Егорке. И знаешь что? Никогда, слышишь, никогда мне в голову не приходило его от чего-то отгородить или урезать его долю.
— Ну так у вас денег хватает на всех...
— Хватает? — Ларисе хотелось рассмеяться. — В первый год Дима между работами метался, я в декрете сидела. Думаешь, легко было? Но никто из детей этого не почувствовал. Никто не спал на балконе и не доедал остатки.
Светлана поежилась. Дочь никогда не говорила с ней таким тоном — холодным, обиженным.
— Лара, милая, ну что ты хочешь? Геннадий помирает, денежки нужны большие. Ты же видишь, какие цены на лечение теперь! Кто поможет, если не ты?
— А Кристина где? Артем? Родные дети твоего драгоценного Гены?
— Кристина в институте учится, стипендия копеечная. Артем... — Светлана замялась. — У него проблемы.
— Какие проблемы?
— Да связался он с плохой компанией, деньги проигрывает. Сам должен кому-то.
Лариса покачала головой. Значит, "золотые дети", ради которых ее принесли в жертву, выросли никчемными? Кристина — вечная студентка, Артем — игроман.
— И что, теперь "чужой" ребенок должен расхлебывать то, что натворили "родные"?
— Не говори так, дочка!
— А как говорить? — Лариса шагнула ближе. — Помнишь, как Гена меня "дочкой" называл? Никогда. Зато как легко это слово с твоих губ слетает, когда денежки понадобились.
Светлана почувствовала, как у нее дрожат руки. Не ожидала такого отпора.
— Лариса, я твоя мать! У меня права есть просить!
— Права? — голос дочери стал еще холоднее. — У тебя были права защитить меня, когда я ребенком была. Права не дать в обиду. А ты молчала, когда он при мне красную рыбу ел, а мне хлеб с маргарином оставлял.
— Да не было такого!
— Не было? — Лариса достала телефон. — Хочешь, Егорке позвоню? Он как раз вчера спрашивал, почему у нас в холодильнике все пополам делится. Объяснишь ему, как это — деток сортировать по сортам?
Светлана побледнела. Внук... Она о нем совсем забыла. А ведь могла бы его видеть, если бы отношения с дочерью не испортились.
— Егор хороший мальчик, — тихо сказала она.
— Да, хороший. Потому что я не дала превратить его в изгоя в собственном доме. Потому что для меня нет разницы между родными и неродными детьми.
— Но деньги-то... Геннадий может не дожить до Нового года...
Лариса закрыла глаза. Почему так трудно? Почему после стольких лет мать не понимает?
— Мам, а ты знаешь, сколько стоит ЭКО? — неожиданно спросила она.
— При чем тут это?
— При том, что мне пришлось на него копить два года. Потому что после того балкона, где я спала, здоровье не то. А знаешь почему на балконе спала? Потому что комнату освободить надо было — для твоего драгоценного Артема.
Светлана опустила голову. Не думала она тогда о последствиях. Казалось — перетерпит девочка, вырастет, забудет.
— Так что извини, мам. Миланка мне дороже воспоминаний о справедливости Геннадия Петровича.
— Значит, мы для тебя никто?
— А я для вас кем была? — Лариса пожала плечами. — Обузой. Лишним ртом. Поэтому и относились соответственно.
— Не было такого! Я тебя любила!
— Любила? — Лариса горько усмехнулась. — Знаешь, мам, любовь — это когда защищаешь. А ты меня продала за комфортную жизнь. За возможность не работать и в магазины ходить с полным кошельком.
Светлана заплакала. Тихо, почти беззвучно.
— Я не знала, что так получится...
— Не знала? Или не хотела знать?
— Лара, ну дай хоть немного! Не два миллиона — хоть пятьсот тысяч!
— Нет.
— Но почему? Неужели тебе не жалко?
Лариса посмотрела на мать долгим взглядом. Жалко? Да, жалко. Но не Геннадия — а ту маленькую девочку, которая плакала на балконе, мечтая о собственной комнате.
— Потому что справедливо, мам. Геннадий Петрович всегда говорил — каждый должен заботиться о своих. Вот пусть его родные детки и заботятся.
— Но ведь они не могут!
— А я могла в четырнадцать лет зарабатывать? Тогда почему от меня требовали понимания, а от них не требуешь?
Светлана поняла — дочь не сдастся. В ее голосе звучала та же твердость, что когда-то у Геннадия. Только теперь эта твердость была направлена против них.
— Значит, так и останешься злопамятной?
— Я не злопамятная, мам. Я справедливая. По-генадьевски справедливая.
Лариса развернулась и пошла к подъезду. У двери остановилась.
— И мам... больше не приходи. Егор впечатлительный, не хочу, чтобы он видел, как бабушка с мамой ругаются из-за денег.
Дверь за ней закрылась с тихим щелчком.
Дома ее встретил Егор с учебником в руках.
— Мам, а кто это был во дворе? Что-то ты расстроенная.
Лариса обняла пасынка за плечи. Высокий уже, почти взрослый.
— Так, Егорушка. Один человек из прошлого.
— И чего хотел?
— Денег. Думал, что семья — это когда удобно просить.
— А разве не так?
Лариса улыбнулась — первый раз за этот вечер.
— Нет, сынок. Семья — это когда отдаешь, не считая. Когда защищаешь, не торгуясь. Когда любишь просто потому, что это твой человек.
Егор кивнул, хотя не до конца понял.
— Мам, а ты меня любишь, хотя я тебе не родной?
У Ларисы перехватило дыхание. Неужели он сомневается?
— Егор, ты мне родной. Самый родной. И никого роднее у меня нет, кроме тебей и Миланы.
— А твоя мама?
Лариса помолчала. Потом тихо сказала:
— У меня нет мамы, сынок. Есть женщина, которая меня родила. Но это разные вещи.
Егор обнял ее неловко, по-мальчишески.
— Мне жаль, мам.
— Мне тоже, — прошептала Лариса и поняла, что это правда.
Жаль. Но не того, что не дала денег. А того, что так и не смогла простить.