— Лен, ну ты попробуй, попробуй, говорю! — Галина Ивановна, энергичная женщина с вечно недовольным выражением лица, тыкала вилкой в сторону невестки. На вилке подрагивал кусок жирного, истекающего соком шашлыка. — Это тебе не твоя городская курятина, сушеная. Это мясо! Николай Петрович сам мариновал. Секретный рецепт!
Лена, худенькая и бледная, с трудом выдавила улыбку. Ее желудок сжался в тугой узел. После двухчасовой пробки на выезде из города, а затем еще часа по ухабистой проселочной дороге, мысль о еде вызывала тошноту. Особенно о таком жирном, щедро сдобренном уксусом мясе.
— Спасибо, Галина Ивановна, я попозже. Может, салатика пока?
— Салатика! — фыркнула свекровь, переглянувшись с мужем. Николай Петрович, грузный мужчина с багровым лицом, одобрительно хмыкнул, отправляя в рот очередной кусок. — Что в том салатике? Трава. Мужика травой не накормишь. Правда, Антон?
Антон, ее муж, сидел во главе стола, молчаливо нарезая помидор. Его плечи были напряжены, а желваки на скулах перекатывались под кожей. Он ненавидел эти выходные. Ненавидел эту дачу, которую когда-то любил до безумия. Теперь она превратилась в поле боя, где его жена была вечным противником, а он — слабым, нерешительным арбитром.
— Мам, Лена не хочет, не заставляй, — глухо произнес он, не поднимая глаз.
— Я не заставляю, я предлагаю! — картинно всплеснула руками Галина Ивановна. — Хочу как лучше. А то совсем прозрачная стала. Вон, Коль, посмотри, ветер дунет — улетит. А еще внуков нам рожать! Откуда силы-то брать, если одну траву жевать?
Лена вздрогнула и опустила вилку. Тема внуков была самой болезненной. Они с Антоном пытались уже два года, но ничего не получалось. Врачи говорили, что нужно меньше нервничать, но как тут не нервничать, когда каждые выходные тебя препарируют под микроскопом, выискивая все новые и новые изъяны?
— Мы работаем над этим, — тихо, но твердо сказала она.
— Работают они! — хмыкнул Николай Петрович, вытирая жирные губы тыльной стороной ладони. — Работать надо было раньше. А сейчас что? Экология, химия одна в ваших супермаркетах. Вот у нас — все свое! Картошечка, огурчики, помидорчики. И вот, — он кивнул в сторону большой стеклянной бутыли, стоявшей в углу веранды, — напиток богов. Чистый продукт!
Воздух наполнился тяжелым, сивушным запахом. Несколько недель назад родители Антона, выйдя на пенсию, нашли себе новое хобби. Они установили на участке самогонный аппарат и теперь с гордостью производили мутный, крепкий напиток, который Николай Петрович называл «первач». Он не только употреблял его сам, но и начал потихоньку приторговывать среди соседей. Для Антона это было последней каплей. Его родители, уважаемые в прошлом люди, инженер и учительница, превратились в мелких бутлегеров, отравляя жизнь не только себе, но и всем вокруг.
— Пап, мы же договаривались, — напряженно начал Антон. — Убери это. Соседи жалуются, мне уже звонили.
— Кто жалуется? — взвилась Галина Ивановна. — Сидоровы? Так они сами у нас три литра на той неделе взяли! На юбилей. Еще и спасибо сказали! Говорят, лучше любой водки из магазина. А Зинка из пятого дома так вообще просила для компрессов, спина у нее больная. Мы людям добро делаем!
— Это незаконно, мам! И опасно! Вы понимаете, что можете отравить кого-нибудь?
— Ой, не учи отца щи варить! — отмахнулся Николай Петрович. — Мой дед гнал, отец гнал, и ничего, все до девяноста лет дожили. Продукт проверенный, натуральный. А ты лучше бы жену свою научил, как мужа кормить. А то скоро святым духом питаться начнешь.
Лена встала. Руки ее дрожали. — Я, пожалуй, пойду, прилягу. Голова разболелась.
— Ну вот, началось, — прошипела Галина Ивановна ей в спину. — Вечно у нее голова болит, как только слово правды скажешь. Неженка. В наше время и в поле рожали, и тут же дальше работать шли. А эти…
Дверь в дом тихо скрипнула. Антон остался сидеть, глядя в свою тарелку. Внутри у него все клокотало. Он видел, как осунулось лицо Лены за последние месяцы, как потускнели ее глаза. Он любил ее больше жизни и видел, как эта дача, этот «родовой уголок», медленно ее убивает. И его вместе с ней. Он вспомнил, как они покупали этот участок. Пять лет назад. Они были так счастливы. Мечтали, как построят дом, посадят сад, будут приезжать сюда с детьми. Детей не было. А дом стал крепостью для его родителей, из которой они вели непрерывную осаду его собственной семьи.
Он поднял голову и посмотрел на отца с матерью. Они уже забыли про Лену и увлеченно обсуждали нового клиента — дачника с соседней улицы, которому срочно понадобилось «пять литров на свадьбу сына». Они были в своем мире, уютном и непробиваемом, где они всегда правы, где их забота — это высшее благо, а их самогон — эликсир жизни.
Антон медленно встал, отодвинув стул. Шум застолья стих. Родители уставились на него.
— Что-то случилось, сынок? — с тревогой в голосе спросила Галина Ивановна.
Антон обвел взглядом веранду, стол, заставленный едой, которую они с Леной не могли есть, бутыль с мутной жидкостью, отравляющей воздух. Он посмотрел на лица родителей — такие родные и такие чужие. И вся боль, все унижение, вся усталость, копившаяся годами, прорвалась наружу. Голос его был спокоен, но в этой спокойствии звенела сталь.
— Да, случилось. Мы решили продать свою дачу.
Галина Ивановна ахнула и схватилась за сердце. Николай Петрович побагровел еще сильнее. — Как… продать? Ты в своем уме? Это же… это же наше гнездо!
— Это моя дача, — отчеканил Антон. — И мы ее продаем. На следующей неделе я вызову риелтора.
— Но… почему? — пролепетала мать, ее глаза наполнились слезами. — Мы что-то не так сделали? Мы же для вас стараемся, все для вас…
Антон посмотрел на нее долгим, тяжелым взглядом. — Потому что вы нас с Леной достали, — высказался он.
Обратная дорога в город тонула в густых летних сумерках. Антон вел машину, крепко сжав руль. Лена сидела рядом, отвернувшись к окну, и молчала. Тишина в салоне была густой, почти осязаемой. Она не давила, нет. Скорее, она была похожа на вакуум после мощного взрыва. Все звуки, все слова, все эмоции остались там, на той проклятой веранде.
Наконец, когда огни города стали пробиваться сквозь мрак, Лена тихо спросила: — Ты серьезно?
Антон перевел на нее взгляд. В свете встречных фар ее лицо казалось почти прозрачным, на щеке блестела одинокая слеза. — Абсолютно, — твердо ответил он. — Я должен был сделать это давным-давно. Прости, что тянул.
— Мне не за что тебя прощать, — она повернулась к нему, и в ее голосе послышалась слабая улыбка. — Я просто… не верю. Мне кажется, я сейчас проснусь, и снова будет утро субботы, и нам нужно будет ехать… туда.
— Больше не нужно, — он накрыл ее холодную руку своей. — Все. Хватит.
Они приехали домой, в свою небольшую, но уютную квартиру на двенадцатом этаже. Здесь все было другим. Воздух был чище, тишина — спокойнее. Здесь они были хозяевами. Лена прошла на кухню и поставила чайник. Антон подошел к ней сзади и обнял за плечи.
— Ты как? — прошептал он ей в волосы.
— Устала, — честно призналась она, прижимаясь к нему. — И мне страшно, Антон.
— Мне тоже. Но по-другому было уже нельзя. Я видел, что с тобой происходит. И со мной. Мы превращались в озлобленных, несчастных людей. Эта дача, она высасывала из нас жизнь.
Чайник закипел. Лена разлила чай по чашкам. Они сидели за своим маленьким кухонным столом, и впервые за долгое время им было хорошо и спокойно вместе. Не нужно было держать оборону, не нужно было взвешивать каждое слово.
Телефонный звонок разорвал эту идиллию, как выстрел. На экране высветилось «Мама». Антон сбросил вызов. Через секунду телефон зазвонил снова. Он сбросил опять. Затем пришло сообщение: «АНТОН, ВОЗЬМИ ТРУБКУ, ОТЦУ ПЛОХО С СЕРДЦЕМ!!!»
Лена посмотрела на мужа с тревогой. — Может, все-таки ответишь?
— Нет, — отрезал Антон. — Это манипуляция. Старый, как мир, трюк. У него всегда «плохо с сердцем», когда что-то идет не по их плану. Если бы действительно было плохо, они бы вызвали скорую, а не обрывали мне телефон.
Он выключил звук на телефоне и отложил его в сторону. Но спокойствие ушло. Червячок сомнения и вины уже начал точить его изнутри. А что, если в этот раз все серьезно? Что, если он, ослепленный гневом, совершает ужасную ошибку?
Лена, будто прочитав его мысли, сказала: — Ты все сделал правильно. Мы не можем жить так дальше. Мы имеем право на свою жизнь.
Ее поддержка придала ему сил. Он кивнул, благодаря ее за понимание. Но оба знали, что это только начало войны. Галина Ивановна и Николай Петрович так просто не сдадутся. Они будут звонить родственникам, давить на жалость, обвинять во всем Лену. Они превратят их жизнь в ад. Но Антон был готов. Впервые за много лет он чувствовал в себе силы бороться. Не за дачу, нет. За свою семью. За них с Леной.
Прошла неделя. Неделя оглушительной тишины со стороны родителей, которая была страшнее любых криков. Антон, как и обещал, нашел риелтора — приятную деловую женщину по имени Ирина, которая заверила, что участок у них хороший и покупатель найдется быстро. В ближайшую субботу был назначен первый показ.
В пятницу вечером, когда Антон и Лена обсуждали последние детали подготовки к приезду покупателей, раздался звонок в дверь. На пороге стояла тетя Вера, старшая сестра Галины Ивановны. Ее лицо было скорбным, а в руках она держала авоську, из которой торчал пучок укропа.
— Я к вам, детки, — просеменила она в прихожую, не дожидаясь приглашения. — Поговорить надо.
Они прошли на кухню. Тетя Вера опустилась на стул и горестно вздохнула. — Что же вы делаете, ироды? — начала она без предисловий. — Мать с отцом в гроб вогнать решили? Галя на таблетках сидит, Николай вообще почернел весь. Из-за дачи вашей!
— Тетя Вер, это наша с Леной дача, и наше решение, — спокойно ответил Антон.
— Ваше решение! — всплеснула руками тетка. — А о родителях вы подумали? Они же всю душу в нее вложили! Каждую грядку своими руками! А этот их… ну… напиток целебный… Они же не для наживы, для людей стараются! А ты… из-за жены своей, вертихвостки этой, от родителей отказываешься!
— Попрошу не оскорблять мою жену, — ледяным тоном произнес Антон. — Разговор окончен.
— Ах, вот ты как! — тетя Вера вскочила, ее лицо исказилось от злобы. — Ну, смотрите! Пожалеете еще! Да только поздно будет!
Она вылетела из квартиры, громко хлопнув дверью. Лена подошла к Антону и взяла его за руку. — Началось.
— Я знаю. Но мы справимся.
В субботу они приехали на дачу за час до покупателей. Сердце Антона екнуло, когда он увидел, что калитка распахнута настежь, а на их участке, прямо возле самогонного аппарата, сидит компания из трех мужиков неопрятного вида. Среди них был и его отец. Николай Петрович разливал по граненым стаканам мутную жидкость из бутыли.
— Пап! Ты что здесь устроил? — закричал Антон, подбегая к ним. — У нас покупатели через час приедут!
— А это и есть покупатели, — ухмыльнулся отец. — Потенциальные партнеры по бизнесу. Ребята хотят наладить поставки в соседний поселок. Перспективные парни.
Мужики недружелюбно уставились на Антона. — Ты, я так понял, сын Петровича? — пробасил один из них, самый крупный. — Не мешай отцам дела делать. Мы тут серьезные вопросы решаем.
Из дома вышла Галина Ивановна. Она была одета во все черное, на голове — траурный платок. — Сынок, приехал… — запричитала она. — Посмотреть, как мать с отцом с белого света сживаешь?
В этот момент к воротам подъехала машина риелтора Ирины. Из нее вышла интеллигентная пара с двумя детьми. Их улыбающиеся лица медленно вытянулись, когда они увидели «деловых партнеров» отца и заплаканную мать в трауре.
— Антон, что здесь происходит? — тихо спросила Ирина, подойдя к нему.
Антон почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Это был саботаж. Идеально спланированный и жестокий. Он посмотрел на Лену. Она стояла бледная, но в ее глазах не было страха. Была только холодная, яростная решимость.
Она сделала шаг вперед и громко, на весь участок, сказала: — Добрый день! Проходите, пожалуйста. Мы как раз собирались демонтировать это… недоразумение, — она кивнула на самогонный аппарат. — Оно нам досталось от прежних хозяев. Как и их сомнительные знакомые.
«Партнеры» отца переглянулись. Отец вскочил, опрокинув стакан. — Лена! Закрой рот!
Но Антон уже пришел в себя. Он встал рядом с женой, заслоняя ее собой. — Ирина, уважаемые покупатели, — обратился он к опешившей паре. — Прошу прощения за эту сцену. Мои родители, к сожалению, тяжело переживают продажу. Но я вас уверяю, к моменту сделки здесь не будет ни посторонних людей, ни этого оборудования. Мы продаем чистый участок с домом, а не притон.
Крупный «партнер» поднялся. — Слышь, Петрович, это что за цирк? Твой сынок, я смотрю, борзый.
Николай Петрович растерянно смотрел то на сына, то на своих новых приятелей. План давал трещину. Он не ожидал такого отпора.
— Послушайте, — Антон шагнул к мужикам. Его голос был тихим, но в нем звучала угроза. — У вас есть ровно пять минут, чтобы убраться с моего участка. Иначе я вызываю полицию. И поверьте, им будет очень интересно узнать про ваш «бизнес».
Мужики замялись. Смотреть на них было жалко. Они явно не были серьезными бандитами, скорее, обычными деревенскими выпивохами, которых отец завлек бесплатной выпивкой и туманными перспективами. Поняв, что дело пахнет жареным, они, переругиваясь, стали подниматься.
— Ну, Петрович, ты нас подставил, — бросил на прощание их главарь. — Разбирайся сам со своим семейством.
Компания ретировалась. На участке остались только они — Антон, Лена, ошарашенные покупатели, риелтор и раздавленные родители. Галина Ивановна больше не плакала. Она смотрела на сына с лютой ненавистью.
— Предатель, — прошипела она. — Ты нас опозорил.
— Нет, мама, — тихо ответил Антон. — Вы сами себя опозорили. А я просто пытаюсь спасти то, что от нашей семьи еще осталось.
Покупатели, придя в себя, все же решили осмотреть дом. Они оказались понимающими людьми. Сцена, которую они увидели, лишь подтвердила слова Антона о «трудных» родственниках и убедила их в том, что молодая пара действительно хочет начать новую жизнь. Пока Ирина показывала им дом, Лена подошла к самогонному аппарату. Она посмотрела на сложную конструкцию из трубок и баков, на источник всех их бед. Затем она решительно взяла валявшийся рядом тяжелый молоток.
— Лена, не надо, — попытался остановить ее Антон.
— Надо, — ответила она и с силой ударила по блестящему змеевику.
Раздался звонкий, сокрушительный удар. Затем еще один. И еще. Она крушила аппарат с яростью, о которой сама в себе не подозревала. В каждом ударе была боль от унижений, бессонные ночи, несбывшиеся надежды. Антон не останавливал ее. Он стоял рядом и понимал, что в эти мгновения рушится не просто кусок металла. Рушится их прошлое. Болезненное, токсичное, отравленное. И на его обломках, возможно, получится построить что-то новое.
Когда все было кончено, Лена, тяжело дыша, отбросила молоток. Родители молча смотрели на обломки своего «бизнеса». Их лица были непроницаемы. Казалось, они превратились в каменные изваяния.
Покупатели уехали, пообещав подумать и дать ответ в понедельник. Ирина пожала Антону руку. — Вы сильные ребята. Я думаю, все будет хорошо.
Когда они остались одни, Антон подошел к родителям. — Уезжайте, — сказал он тихо. — Просто уезжайте. Ключи оставите у соседей.
Они не ответили. Молча развернулись и побрели к калитке. В их сгорбленных спинах не было раскаяния. Только обида и холодное отчуждение.
Возвращаясь в город, Антон и Лена снова молчали. Но это была уже другая тишина. Тишина после выигранной битвы. Они были измотаны, опустошены, но впервые за долгое время они чувствовали себя свободными.
В понедельник позвонила Ирина. — Антон, поздравляю! Покупатели согласны. Они готовы внести задаток.
Антон выдохнул. — Спасибо, Ирина. Это лучшая новость.
Вечером, отмечая это событие бутылкой хорошего вина, они строили планы. Мечтали о путешествии, о ремонте в квартире, о спокойной, нормальной жизни. Казалось, кошмар закончился.
Но поздно вечером, когда они уже собирались спать, на телефон Антона пришло сообщение с незнакомого номера. Всего три слова.
«Зря ты это сделал».
Антон напрягся. Он показал сообщение Лене. — Как думаешь, кто это? Отец с нового номера?
— Или его «партнеры по бизнесу», — предположила Лена, и ее лицо снова стало встревоженным.
Антон попытался перезвонить, но номер был недоступен. Тревога снова поселилась в его душе. Он подошел к окну и посмотрел вниз, на ночной город. Там, внизу, во дворе их дома, стояла старая, знакомая до боли «Лада» его отца. Фары были выключены, но Антон был уверен — внутри кто-то сидел и смотрел на их окна. Он не знал, что будет дальше, но одно понимал точно: война не окончена. Она просто перешла на новый, куда более опасный уровень.